Иначе с какого хрена он чувствовал, как с каждым вздохом что-то жгучее, мерзкое и больное стекает по горлу и пускает в сердце корни, в осколки разбивая все то спокойствие, которое еще буквально мгновение было в нем? Он смотрел на то, как обнажаются изгибы совершенно женского тела, и чувствовал, что он окончательно рехнулся.
От бледной, почти прозрачной гладкой кожи плоского живота, до бинта на груди.
Перед ним был не парень.
Яагер почувствовал, словно в его сознании что-то с громким хрустом переломилось. Застыв, он скользил взглядом по этому силуэту, который рисовала ему полутьма.
Раз за разом, запечатлевая в сознании каждый его сантиметр.
Эта кожа и должна пахнуть именно так, как помнил Матиас. Не было никакой ошибки.
Эти волосы и должны быть такими мягкими, потому что они принадлежат девушке.
Все это время…"
"Огромные, испуганные глаза, наконец-таки, заметили его присутствие и в них зажегся ужас.
— Черт… — сорвалось в полной тишине. В этот момент Яагер почувствовал, словно в его грудь кто-то вонзил хорошо заточенный нож, одним махом вскрыв сердце и пуская горячую кровь.
Раздался треск. Чашка с кофе лопнула в руке, но Матиас сжал осколки, желая болью ко всем хренам прогнать это наваждение, хотя, на самом деле, прекрасно знал, что эта была реальность. Это было очевидно. Это лежало на поверхности. То, что он так упорно отрицал, закрывая глаза.
— Грейс.
Бинты внезапно соскользнули с ее груди, будто бы Яагеру нужно было еще какое-то подтверждение.
Первое, что он хотел сделать — отвернуться.
В конце концов, Грейс была той, кого он никогда в жизни бы не запятнал ни грязным словом, ни взглядом. Несмотря на то, что он говорил ей в далеком детстве, спустя годы он понял — лучшее, что мог сделать такой человек, как он — уважать эту девушку, и не позволять относиться к ней, как к другим.
Но она, подхватив с пола простынь, внезапно рванула к двери. Если бы она сделала шаг за порог и кто-то увидел ее в таком виде — Яагеру пришлось бы вырвать этому человеку глаза. Поэтому он просто в два шага настигнув Грейс, заблокировал дверь рукой.
Это был самый лучший вариант избежать чужой крови, но в то же время и самый ужасный: едва оказавшись так близко к ней, он почувствовал, что его внутреннее чудовище, посаженное давным-давно на цепь самообладания, чуть не сорвалось с этой цепи.
Стоило только ощутить ее так близко. Понять это и осознать. И желание прикасаться, обладать ею, вспыхнуло настолько сильно, словно кто-то плеснул масло в этот костер.
