– Ишь ведь горе-то какое случилось, – жалеючи погладила баба Стеша по голове Софью, – А только ты, девка, не убивайся, самое-то дорогое, что есть – это жись человеческая. А ты, слава те Господи, вот жива и даже невредима. Глаза у меня, правда, видят плохо, но так скажу – ни царапины на тебе.
– Это Васятка меня спас, бабушка, – прошептала Софья, в горле было сухо и горько, губы слиплись, – Он мяукать стал, да на меня прыгнул, когтями стал драть. Кабы не он, я бы, пожалуй, и проспала, так и задохлась бы. А где Васька? С ним всё хорошо?
– Да хорошо, хорошо, – махнула рукой в сторону баба Стеша, – Вон, у деда на коленях сидит, молока напилси, да спит.
И деду хорошо – колени хворые полечит котик-то твой.
Софья улыбнулась.
– Вот и ладно, – заметив её улыбку, обрадовалась баба Стеша, – Давай-ка я и тебя накормлю, Васятка-то, чай уж раз пять поел, пока ты спала.
– Он такой, – снова улыбнулась Софьюшка, – Бабушка…
Она помолчала.
– А изба наша совсем сгорела?
Старуха вздохнула тяжело.
– Совсем, дочка.
Ничего не осталось, одна печь. Да вот хлев чудом каким-то уцелел. Только какой от него прок, не станешь ведь в нём жить. Не зря бают люди, вор придёт, так хоть стены оставит, а огонь ничего не пощадит.
– Хлев цел? – подхватилась Софьюшка, – Мне туда надо! Значит, целы они!
– Куда тебе? Почто? – схватила её за поясок старуха, испугавшись.
– Да там картиночки мои, бабушка, отцов подарочек, память! – волновалась Софья, – Раз хлев не сгорел, так они целы должны быть. Вот ведь, как всё получилось, будто нарочно – я накануне с ними на лавке сидела, а после дождик пошёл, я быстренько их в мешочек собрала, да в хлеву в угол и повесила на гвоздичек, а сама в избу побежала.
Кабы не это, так и пропали бы они сейчас в огне.
– Вон чо, – покачала головой баба Стеша, – Да, девка, ничего просто так не бывает, значит, нужны они тебе, вот судьба их и сберегла.
– Так я пойду, бабушка?
– Погоди, я с тобой, вместе сходим, а опосля обедать сядем.
Софья взяла бабу Стешу под руку и они вышли из дома.
Ноги еле держали Софью, от потрясения она была словно в полусне, голова дурная, но старуха, сама опиравшаяся на палку, крепко придерживала Софью. Запах пожарища стоял на всю улицу. В груди у девушки похолодело.
– Бабушка, – прошептала она, и слезинки градом покатились по её щекам, – Я ничего не помню, что было.
– И хорошо, – подхватилась старуха, и погладила её горячо по спине, – И не надо, это память, человека жалеючи, так делает.
