Мара не могла не вспомнить о том, что ее собственные дни рождения проходили незаметно даже для нее самой до тех пор, пока ей исполнилось пятнадцать.
Интересно, что сталось с ними — с дедом, с тетями и дядями, с двоюродными братьями и сестрами? Вспоминали они ее хоть иногда или нет? Однажды, остановившись в гостинице в Нью-Йорке, Мара столкнулась лицом к лицу со смуглым, очень похожим на цыгана мужчиной, и она готова была поклясться, что он в ужасе прошептал по-цыгански: «Оборотень!». Неужели он узнал ее, несмотря на меховое манто, шляпу «колокол» и модную сумочку из крокодиловой кожи?!
Мара вздрогнула, вспоминая этот случай.
И, как это случалось каждый раз, когда она думала о детстве, ее взгляд тотчас скользнул к ящичку с драгоценностями, где хранились ее гадальные карты. Может, пора их наконец сжечь? Ведь она давно уже гаджо, а не суеверная невежественная цыганка…
Мара открыла шкатулку и вынула карты. В комнате было очень тепло, но они почему-то оказались ледяными на ощупь.
Задрожав, она уронила колоду на ковер и тотчас нагнулась поднять ее. Все они лежали рубашками вверх. Все, кроме лучезарной колесницы: одно колесо ее совсем истерлось и почти исчезло.
«Как странно, — подумала Мара, — в самый первый день Лео напомнил мне песню о колесе судьбы. Неужели это было предзнаменованием?»
Словно чувствуя волнение матери, Викки оторвалась от своих кукол и подбежала к Маре. Та поспешила спрятать колоду и запереть шкатулку.
«Завтра сожгу их, — решила она. — Уничтожу раз и навсегда».
Сезон 1929 года оказался наиболее удачным за всю историю Брадфорд-цирка. Даже мистер Сэм, всегда видевший тучки на ясном небе, не мог не признать, что никогда еще его цирк не собирал столько зрителей.
— У меня такое впечатление, что вся страна съехалась на нас посмотреть, — твердил он.
Наступила осень, и мистер Сэм сообщил Маре, что уже договорился о ее выступлениях в Огайо — к великому огорчению Мары, которая, прежде чем отправляться на зимние заработки, хотела провести месяц с Викки во Флориде.
Но зато радовало Мару состояние ее финансов. Биржевой маклер писал ей, что рынок акций процветает и что в тридцатые годы будущее именно за ним.
— Наше время не для робких и тихих, — сказал ей за ланчем Джоко, и глаза его загорелись при этом лихорадочным блеском. — Это может быть шансом всей жизни, и я собираюсь его использовать."
"И Мара разделяла его оптимизм. Да, она тоже надеялась использовать этот шанс.
