Резные двери оказались не деревянными, а металлическими, а единственным средством ограничения свободы – деревянные колодки. До нелепого массивные, они категорически не вписывались в интерьер купален, и Дэймен постарался не думать о том, что их поставили специально для него. От колодок Дэймен отвернулся, и взгляд уперся в офорт на двери – переплетенные тела, сплошь мужские, позы весьма недвусмысленные. Дэймен перевел взгляд на ванну.
– Вода поступает из горячих источников. Источник – это горячая река, которая течет под землей, – доходчиво, как для несмышленыша, объяснил Радель.
Горячая река под землей…
– А у нас в Акилосе вода подается по акведукам.
– И, по-твоему, это очень умно, – проговорил Радель хмуро, но чуть рассеянно, потому что уже подавал знаки слуге.
Дэймена раздели и вымыли, не связывая. Он был послушнее ягненка, решив доказать, что определенную свободу дозволять ему можно. То ли Радель купился на уловку, то ли привык к кротости подопечных (он же надсмотрщик, не тюремщик) – потому что проговорил:
– Полежи в купели.
Пять минут.
Изогнутые ступеньки спускались в воду. Стражи вышли; цепь отстегнули от ошейника. Дэймен погрузился в воду, наслаждаясь неожиданной мимолетной свободой. Вода оказалась горячей чуть ли не до нестерпимости, но окунуться было все равно приятно. Жар пропитывал измученное побоями тело, растапливал боль, расслаблял сведенные напряжением мышцы.
Перед уходом Радель бросил что-то на жаровню – на ней вспыхнуло пламя, потом закурилось. В следующий миг воздух наполнился приторным ароматом, который смешивался с паром, окутывал, наполнял органы чувств, снимая остатки напряжения.
Медленно, но верно мысли устремились к Лорану.
А у тебя шрам. По мокрой груди пальцы скользнули к ключице и обвели бледную полоску шрама, разбудив отзвуки тревоги, проснувшейся прошлой ночью.
Шрам появился шесть лет назад после встречи со старшим братом Лорана в битве при Марласе. Огюст, наследник и гордость Вира… Дэймен вспомнил темно-золотые волосы, лучистую звезду – эмблему кронпринца на щите, облепленном кровью и грязью, помятом до неузнаваемости, равно как и собственные безупречные прежде доспехи.
Вспомнилось отчаяние тех секунд; скрежет металла о металл, хриплые вдохи, вероятно, его собственные; чувство, что в кои-то веки бьешься не на жизнь, а на смерть.
Не успел Дэймен отогнать воспоминание, как его место заняло другое, мрачнее и старше. В глубинах его разума один бой перекликался с другим. Дэймен окунул пальцы в воду.
