В цехах Цеховика начинается новая смена, а вокруг тайное оружие и ложные следы. Взрыв в шашлычке затмевает все на свете, пока Ферик не задерживает наемного убийцу и капитана Торшина, раскрывшихся и преданных лишь себе.
А ты что? Послушал ты старика? Нет, не послушал. А теперь, когда я прошу вернуть, то что ты взял, ты ведёшь себя как-то не слишком уверенно.
— Вернуть, то что взял?
— Конечно, — всплёскивает он руками. — Честь девичью, иначе, как Айгюль людям в глаза смотреть будет?
Он улыбается. Всё он знает, лис старый. И знает, что я знаю, что он знает, но, всё равно, не начну скандалить. Да хоть бы и начал, смысл не в этом вообще. Не в этом. А вот в чём? В чём смысл происходящего?
— А девочки твои… — продолжает Ферик, — это, как ты захочешь.
— А вы в партию-то будете вступать? — спрашиваю я.
— А? — широко открывает он глаза и через пару секунд начинает хохотать.
— Всегда знал, — говорит он отсмеявшись, — что ты остроумный человек. Очень остроумный. Ну, пойдём, проверим нашего друга, а на эту тему потом поговорим ещё.
— Да, Фархад Шарафович, обязательно поговорим, — подтверждаю я.
Но сейчас мне не до этой чепухи, честно говоря. Я очень надеюсь, что мой преследователь, несгибаемый стрелок, выпустивший по мне уже три неудачных выстрела что-нибудь расскажет. Потому-что ситуация становится весьма нервной. Если он уже и в Москве до меня добрался, кто-то взялся за меня более, чем всерьёз. И этот кто-то выглядит серьёзнее, чем никогда.
Мы двигаемся по коридору и доходим до палаты Цвета. Он лежит в палате один, безо всяких соседей.
"Когда мы заходим, Цвет читает старую книгу в обтрёпанной обложке. Ни автора, ни названия не разобрать. Увидев нас, он откладывает её, укладывая развёрнутой на колени, обложкой кверху.
— А, — говорит он. — Пришли всё-таки.
— Здорово, — улыбаюсь я. — Ну как ты тут? Не выздоровел ещё?
— Лежу, отдуваюсь за тебя, — качает он головой.
— Он за тебя тоже лежал, — пожимает плечами Ферик и садится на стул рядом с кроватью.
Палата у Цвета небольшая, рассчитанная на двух пациентов. Но вторая койка свободна. В помещении светло и даже как-то уютно, несмотря на то, что это больница и никуда от этого не денешься.
— Ну, что же, брат, — улыбаюсь я, — теперь мы с тобой повязаны, можно сказать, кровными узами, да?
Я беру книжку с его колен и открываю титульный лист. Макиавелли Н. Сочинения. Ленинград 1934.
— Просвещаешься, государь? — хмыкаю я.
