Да и на целом свете, пожалуй. И народишко тревожил, что тот разговор передавал из уст в уста на каждом углу, с такими деталями, будто бы едва ли не о скором Страшном суде речь шла, о падении Рима и Царьграда. Не мог знать грек, что людишки те были проинструктированы и расставлены Рысью так, чтоб ни единой возможности мимо пройти у него не было. Потому, видать, и влетел он в горницу уже в расстроенных чувствах. А тут уж и вовсе опечалился, вон, видно по нему.
— Нам, дикарям лесным, Егор, вы все, чужеземцы, на одно лицо, — продолжал дожимать Всеслав.
— Я на тебя не подумал только потому, что точно знал, где ты в то самое время находился. Это хорошо, что к страшным доказанным грехам Афоньки ты не причастен.
Митрополит часто кивал и сглатывал, стараясь не возвращаться глазами к мычавшему дьяку."
"— Да срубить ему башку, да и всех делов! — оскалился Рысь, встав так, чтобы Георгию было его хорошо видно. И меч потащил. Медленно. Как и договаривались.
— Думаешь? — с сомнением повернулся к нему Всеслав.
Будто бы и вправду раздумывал об этом.
— Чего тут думать-то? Веру предал? Князей развращал алчностью и блудом? С народа последние резаны выжимал? Ну и всё, мне хватит! Давай-ка его мне, княже! — на лице Гната, и так особенно приятностью не поражавшем, проступило уж и вовсе страшное выражение. Георгий заскулил высоко и неожиданно тонко, засучил ногами в таких же, оказывается, красных сапогах, и пополз было на заднице к двери. Но наткнулся на ноги Гарасима, что перетёк от правой стены.
И поднял плечистого и крупного грека над полом, как тряпку.
— Отдай его мне, княже! — зарычал он раненым медведем, брызгая слюной из ощеренной пасти на пастыря.
— Тебе-то он на кой? — будто бы и впрямь удивился Чародей. Этого в сценарии не было.
— Сожру-у-у! — рык Гарасима, пожалуй, сбил бы с ног и коня-тяжеловоза. Обладая нужной долей фантазии или древних дремучих суеверий средневековья, можно было бы и заметить, как вытягивается из косматой головы медвежья морда, кривя губы над страшными клыками людоеда.
Фигура грека дёрнулась и обвисла, как будто опустели и ряса, и тело под ней, проводив вылетевшую с перепугу душу.
— Погорячились, видать, — смущённо, но совершенно нормальным человеческим голосом прогудел Гарасим.
Тут случилось сразу много всего. Мотнулся, словно от ветра, которого в горнице не было, рукав рясы. Синхронно махнул рукой Ставр. Застучало что-то по половицам.
