Нет ни злокозненных масонов, ни Овертоновых окон, Фома Аквинский — и тот, наверное, ещё не родился. И народу на земле не так много. И вдруг так остро, так сильно мне захотелось жить, приносить пользу, учить и учиться самому, что хоть вой. Чувства, яркие и жгучие, как в юности, поражали — не на восьмом десятке такие эмоциональные взрывы переживать, конечно. Хотя, чисто математически, мне теперь не под восемьдесят, а где-то минус восемьсот семьдесят, если от года моего рождения этот, нынешний, вычесть.
Разум работал чётко, как хорошо отлаженный механизм. И, будто сидя на тесовой кровле княжьего терема, жутко, вот просто до ужаса не хотелось умирать снова. Как будто я и вправду нашёл нужное для себя время и место. Мерцали звёзды. Шумели далёкий лес и река…
А потом меня, как в прошлый раз, закрутило водоворотом не то времени, не то пространства, и я очутился за привычным уже столом напротив Всеслава, над ложем, на котором спала, положив голову ему на грудь возле свежего шрама, любимая жена.
И рядом с люлькой, в которой посапывал сын.
— Спасибо тебе, Врач, — кивнул чуть смущённо мне князь. — Страшновато было думать, что ты за плечом останешься, советовать начнёшь.
— Знаешь, почему на площади перед Софией Киевской с жёнами не целуются? — огорошил я его сперва неожиданным вопросом, а следом и анекдотом из моих времён.
Чародей хохотал едва ли не до слёз, хлопая по коленям. Смеялся и я. Но не над старым анекдотом, который он назвал «хохмой».
А от давно не приходившего чувства, когда ты говоришь со старым другом, самым близким, и вы смеётесь над одними и теми же шутками, продолжаете речь друг друга, прерванную на полуслове, как один и тот же человек. Как по-настоящему родные души. Это было очередным неожиданным, но очень ярким чувством. Наверное, это было счастье.
Мы со Всеславом снова проболтали всю ночь до утра. А утром я опять внезапно очутился на крыше терема.
Наблюдая, как Домна «строила» кого-то из дворовых, как Ждан гонял своих, сунув им в руки по трёхметровому бревну сантиметров пятнадцати в диаметре. Как вокруг меня текла и бежала жизнь. И ощущая себя её частью. И это тоже было прекрасно. Наверное, так чувствуют себя старики, сидя на лавочках и завалинках возле домов, глядя за молодёжью, детьми и внуками. Но не считая их, как бабки у подъезда, поголовно наркоманами и проститутками.
