Надеюсь, вы не против моего неожиданного звонка? Я хотел бы переговорить с вами неофициально, по-свойски, как подобает добрым соседям.
– О чем вы хотите побеседовать, господин Астафьев? – осведомился Корчиньский настороженным тоном. – Я ведь пока не президент и уже не премьер-министр, так что даже не знаю, чем могу быть вам полезен.
Переводчик исправно перевел слова Корчиньского. Дождавшись, пока он умолкнет, Астафьев сказал:
– Для начала позвольте мне еще раз выразить свои глубочайшие соболезнования, Мирослав.
Я, как и все граждане России, до сих пор потрясен страшной трагедией – гибелью вашего брата, его супруги и всех польских политиков, находившихся на борту самолета в тот злополучный день. – Произнеся эту дежурную фразу, Астафьев велел себе перейти на нормальный человеческий язык, однако инерция оказалась сильнее, и он продолжал в том же духе: – Не так давно мы вместе проводили поминальные мероприятия в Катыни, вместе скорбели по жертвам тоталитарных времен, вместе разделяли печаль и траур.
– Траур закончился, – проговорил Корчиньский, – а тоталитарные времена, похоже, продолжаются. Я имею в виду Россию.
Глядя на свой кулак, Астафьев покачал головой.
– Это преувеличение, Мирослав.
– Крушение «Ту-154» показало, что нет, Анатолий.
– Весь мир был свидетелем тому, как открыто и тщательно проводилось расследование всех обстоятельств трагедии. Мною были даны соответствующие указания всем правоохранительным органам России.
– Ага, – загадочно молвил Корчиньский, – соответствующие указания.
Это прозвучало как тонкий, но оскорбительный намек. Астафьев осознал, что переубедить этого упрямца будет еще труднее, чем он предполагал вначале. И все же бойцовский характер не позволил ему показать свою растерянность.
– Именно так, – подтвердил он, словно не заметив шпильки. – Кстати, польская сторона высказала полное удовлетворение ходом и результатами расследования.
– Но не я, – перешел в наступление Корчиньский.
– Как это понимать, Мирослав? – прикинулся удивленным Астафьев.
– Вы прекрасно знаете, как это понимать, Анатолий.
Далее можно было продолжать изображать непонимание, но это могло быть воспринято как трусость или коварство, поэтому Астафьев решил предпринять контрнаступление.
– Что ж, – заговорил он изменившимся тоном, – мне известно, какой фильм имеется в вашем распоряжении. Догадываюсь также, каким образом вы собираетесь им распорядиться. И звоню специально для того, чтобы убедить вас отказаться от этой затеи.
