— Стаас, пожалуйста, не надо, я не хочу никаких уколов, пожалуйста, — молила она, повернув голову ко мне.
— Помолчи, зайка, не устраивай истерик при чужом человеке, — попросил я, потеревшись своей щекой о её.
Хэнк взял ещё один раствор вместе с ватой, которую в него же и окунает.
— Значит так, Полин, ножки у тебя две, а укол у нас будет один, — объяснял он. — Но не из самых приятных, горячий укол. В первое мгновение будет очень болеть, тебе надо выдержать, потерпеть. У тебя появится ощущение тепла, что растекается по всему телу.
Он разворачивает один из запакованных шприцов, открывает банку и набирает им её содержимое.
Полин дёргается, но я обхватываю её сильнее за живот и грудь, не давая даже шанса уйти.
— Милая, смотри на меня, не туда, — прошептал я, когда из её глаз в какой уже раз за сегодня пошли слёзы.
— Стаас, не надо, пожалуйста. Доктор не сделает этого? Ты ведь не дашь ему ничего сделать со мной? — истерически спрашивает Полин, с надеждой смотря на меня.
Может, остановиться? У меня есть последний шанс, единственная возможность прекратить всё это и позволить ей быть со мной по собственной воле.
Я могу прекратить.
— Так что, будем пробовать? Переверни её на живот и приподними платье. Оголи спину, — произносит Хэнк, и одним ловким движением я переворачиваю её и укладываю на живот.
Отёкшее лицо лежит на моих ногах. Глажу остриженные волосы и понимаю, что никаких сомнений.
Мы с тобой всё решили, когда ты переступила порог моей квартиры, когда ты стала подчиняться моим решениям, когда ты стала моей женой.
Я это начал и доведу до конца.
Мне не нужны твоя воля и выбор, который падёт не в мою пользу. Мне нужна ты. Совершенно в любом виде.
— Можешь кусать меня, если тебе больно, малыш.
Полин плачет, снова пытаясь вырваться, но я только вовсю прижимаю её к себе.
— Тихо, я сказал, тихо, лежи спокойно, пока тебя к кровати не привязали.
Все её усилия против меня тщетны. Она лишь продолжает плакать, сильнее впиваясь пальцами в держащую её за талию руку.
— Не шевелись, малышка, — говорит Хэнк, приподнимая ткань платья чуть вверх, оголяя обречённые на безвыходность ножки и мраморную спину.
— И не бойся такого большого шприца, маленькой иглой тяжело пробить кожный покров на спине.
На неё смотрит другой мужчина в таком виде, таком немощном положении. Но это только для дела. Для самой важной вещи, которая происходит в моей жизни.
— Пожалуйста, Стаас, любимый, не надо, я не хочу, я не болею ничем.
Ты болеешь самостоятельностью.
