Наверное, поэтому он получился такой вот добряш. А может благодарен за то, что спасла его от усыпления еще щенком.
Знакомые из питомника позвонили. Бракованный, никто не берёт. Это сразу была моя собака. Я почувствовала, как мы с ним необходимы друг другу.
— Ну всё, Тагир! — включаю строгую хозяйку. — Сидеть, — плюхается на задницу и смотрит на меня, склонив голову на бок. — Ругаются на тебя, между прочим. Нельзя скулить.
Стафф дёргает ушами, реагируя на изменения тона. Всё понимает эта шерстяная задница. Сами они все так бракованные…
— Гулять, — снимаю поводок, цепляю крепление к ошейнику и вывожу Тагги в подъезд.
Баба Зина, чтоб её, как раз поднимается. Охает, увидев нас, и начинает демонстративно креститься, а Тагир — рычать на неё в ответ.
— Демон. Как есть демон, — стонет бабка.
— Вы просто руками не машите, баб Зин. Он перестанет думать, что вы нам угрожаете.
— Что? Я?! Да это ты и твоя собака… — верещит она на весь подъезд.
— Рядом, — говорю Тагиру. Он послушно идет у моей ноги мимо истеричной бабы Зины.
Долго гуляем с ним на специально отведенной площадке. Играем в мяч, в палочку, отрабатываем команды и уставшие, но довольные возвращаемся домой.
Вместе готовим еду, смотрим телевизор и уходим спать около полуночи. Тагир ложится у кровати, я закрываю глаза и слушаю, как он сопит.
— Пожалуйста, нет… Не надо. Не трогай!
Резко сажусь, проснувшись от собственного крика. Сердце колотится в горле, дыхание сбилось, руки дрожат, а подушка снова промокла от слёз.
Стафф смотрит на меня с тревогой.
Подходит, кладет морду на колени. Провожу ладонью между его ушей, показывая, что я очень ценю беспокойство единственного настоящего друга.
Пересаживаюсь за столик у открытого настежь окна, раскрываю потрепанную папку с альбомными листами и, продолжая дрожать, простыми карандашами рисую резкие линии. Много — много резких линий. Получается комната или тоннель, имеющая вместо тупика черный провал, а на стене тень с неестественно длинными руками и маленькой головой.
Последняя слезинка падает на рисунок.
Растираю её, пачкая подушечки пальцев. Поворачиваю голову к окну, а там светит солнце раннего весеннего утра. На ветке тополя сидит смешной нахохлившийся воробей и смотрит на меня с претензией.
Нервно улыбнувшись ему, закрываю папку, бросаю карандаши рассыпанными и отправляюсь на кухню. Собираю хлебные крошки, подсохшую горбушку ржаного, который лежит тут уже сколько? Не помню.
Возвращаюсь в комнату и высыпаю крошки на подоконник.
