Автор
Во мраке храма, где последний приговор был санкционирован, звонок доспехов будоразводил тени. Рамон, в черной кисее, шептал последние слова своему отцу перед исчезновением жизни. Нежная мольберта на столе освещала его лицо, словно застывшая плащевая маска, подчеркивая нерешительность и трагизм момента. Этот необычный сюжет облекается в химерическую атмосферу тайны, приговора и предательства, где каждый вздох становится последним....
И причем тут я, — я молюсь, говорю, поверь, — он не слепит, не жжет ладоней — тот самый луч, и не бойся, и кто там ждет на той стороне, лишь тебе известно, — но я за тебя молюсь.
Я боюсь, что тебе одиноко там, в темноте, но какая разница, впрочем, — чего боюсь?
А потом кончились и слова и молитвы, осталась лишь тьма и суровые лики святых вокруг.
Наутро, Рамон, словно в полусне принял цепь и шпоры, выдержал ритуальную пощечину, снес копьем соломенное чучело и честно высидел пир в честь нового рыцаря.
Бертовин опустился на одно колено, склонил голову:
— Господин.
— Я не смогу, — прошептал Рамон. — Я не знаю, что дальше. Зачем все это, если все равно…
— У меня нет ответа «зачем»- Бертовин заглянул воспитаннику в глаза. — Каждый решает это сам. Но я знаю, что не все равно. Я был горд службой у такого человека, как твой брат.
Рамон кивнул, судорожно вздохнул и, наконец, заплакал.
Здравствуй. Глупо писать, когда не прошло и часа с твоего отъезда. Еще глупее я себя чувствую, когда вспоминаю, сколько времени будет идти письмо — и дойдет ли вообще. Что ж, пусть это будет заменой дневнику, который я спалил после того, как матушка сунула туда нос.
"До чего же странно все выходит: если верить байкам про близнецов, мы с тобой должны были бы быть самыми близкими людьми, а на самом деле я почти ничего про тебя не знаю.
