Я лепил ее такой, какой увидел в тот день среди развалин, ее изломанное чудное тело, с чуть вывернутыми ногами, с несуществующей грудью, еще более незаметной при лежачем положении, ее упавшие на лицо волосы. И все равно там лежит настоящая женщина, какой бы андрогинной она ни была, с женскими ключицами, женской грудью, женскими бедрами. Глаз ждет мужчину, видит мужчину, но все органы чувств улавливают женственность, тем более оглушительную, что она почти неуловима, это порыв, сломленный фанатиками, которые ее распяли.
Некоторые зрители ничего не чувствуют и только пожимают плечами. У других, наиболее восприимчивых, реакция бывает бурная, иногда доходящая до вожделения, необъяснимая, нелепая для тех, кто не понял, — то есть для всех. Пытались найти дьявола, научную хитрость и еще бог знает что, а была одна Виола. Виола, которую я, сам того не желая, направо и налево предавал и от которой отрекался так часто, что тут бы заплакал и святой Петр.
Да, братья мои. В тот день, стоя среди развалин, я понял и увидел.
Вы заказали мне Пьету в знак примирения. Богородицу, оплакивающую израненное тело Христа. Но вот: если Христос — страдание, то как ни верти, выходит, что Христос — женщина.
Хорошо бы знать, как это произойдет — переход за грань, последний вздох. Уйду ли я, не договорив последнее предложение? Слова повиснут в воздухе, а потом ничего — прекрасная тишина и капля облегчения? Или мне ждать, вцепившись в кровать, пока душу вырвут из тела?
Трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль — я зову тебя именем всех ветров.
Я любил свою жизнь — жизнь труса, предателя и художника, а, как учила меня Виола, то, что любишь, нельзя покинуть не оглянувшись. Я чувствую, кто-то держит меня за руку. Кто-то из братьев-монахов, может даже сам старик Винченцо.
Трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль — я зову тебя именем всех ветров.
О Корнутто, Корнутто! Расскажи нам, как уходят в море корабли.
И затянем песню!
А фрески Фра Анджелико при всполохе молний…
Винченцо поднимает голову, ежится от холода пьемонтского утра.
Сначала думает, что его разбудил рассвет, но тот едва проклевывается, еще только ложится розовым бликом на оконный переплет. И тогда он понимает. Рука человека, у одра которого он бдит, судорожно сжимает ему ладонь. Дыхание прерывается, глаза открыты — и уже не видят.
Машинально Винченцо трогает ключ, висящий на шее. Позже он вернется, чтобы увидеть «Пьету». И потом еще, еще и еще, пока не поймет.
