Безвинная жертва, превратившаяся во что? В страшное зло?…
— Нам с тобой они навредить не могут, — говорила баба Марфа и тянула Стешу прочь от дядьки Василя. Тот остановился, проводил их пустым, не узнающим взглядом. По подбородку его стекала струйка слюны. — Нашу силу марёвки чуют и уважают, а вот на обычных людей им плевать. Голод у них, Стэфа. Такой голод, который ничем не унять. Вон и второй!
Стеша проследила за ее взглядом и увидела выходящего из тумана Петра. Он поравнялся с Василем, ткнулся в его плечо, упал, встал на четвереньки и прямо так, на коленях, пополз дальше.
— Эти тоже никому вреда не причинят. — Доносился до Стеши голос бабы Марфы. — Будут блуждать по болоту, пока не потонут, или с голоду не умрут, или пока их не разорвут болотные псы.
Но Стеша больше не слушала. Стеша думала только об одном: кто-то из этих двоих ночью открыл дверь! Открыл дверь и впустил в болотный домик голодных марёвок.
— Бабушка, там Стёпа! — простонала она и помчалась вперед."
"Она бежала по болоту, не разбирая дороги, перепрыгивая с кочки на кочку.
Неслась так быстро, что даже ноги не замочила. Пока душа в тревоге рвалась к болотному домику, тело делало то, что умело, кажется, с самого рождения.
Дверь домика была распахнута. Стеша ворвалась внутрь.
Степа лежал на топчане с закрытыми глазами. Грудь его поднималась и опускалась в такт дыханию. Он дышал, но это ровным счетом ничего не значило. Те двое несчастных тоже дышали!
— Степа! Степочка! — Стеша упала перед ним на колени, потянула на себя одеяло, уставилась на пропитанную сукровицей, прилипшую к ране повязку, прижалась губами к покрытому бисеринками пота лбу.
Жара не было. — Степочка, очнись! Открой глаза! Посмотри на меня! Ну, пожалуйста!
Его нельзя было тормошить и тревожить. Но она не могла иначе. Она должна была убедиться!
— Если он все это время был без сознания, то с ним все хорошо. — В домик вошла баба Марфа. — Беспамятные им без надобности, Стэфа. Слышишь ты меня?!
Она услышала только самое главное: у них с ним есть надежда.
— Да открой же ты глаза! — Она гладила его по влажным, чуть вьющимся волосам и по колючей от щетины щеке. — Очнись!
Сейчас Стеша больше всего боялась, что он откроет глаза, а там будет пустота.
Он открыл, посмотрел на нее сонным, затуманенным взором, а потом улыбнулся и спросил:
— Ты чего ревешь, доктор Стеша?
— Реву? — Она и в самом деле ревела. Сначала от страха и отчаяния, а теперь вот от радости. — Ничего я не реву! — И даже попыталась улыбнуться.
