Наверное, боялась, что я попытаюсь руки на себя наложить. Я бы, может, так и сделала, если бы не ребенок. Наша с Гордеем дочка меня на этом свете удержала. Больше ни у кого не получилось бы. Родилась она тут, на болоте. Крепенькая, красивая, на отца очень похожая. Вот и появился у меня смысл жить дальше. Молодая я тогда была, Стефания. Молодая и глупая. Захотела ему… мужу своему, девочку нашу показать. Это второй раз был, когда я решилась. Подумала, что радость все муки затмит.
Баба Марфа надолго замолчала.
Стеша тоже молчала, не перебивала. Боль своей бабушки она теперь чувствовала как собственную.
— Дочка еще совсем маленькая была, когда я на это решилась. Как наступила темнота, я ее, спящую, на руки и на болото. И не заметила, не доглядела, что за нами Серафим увязался. Он в то время у меня частенько оставался ночевать. Нянюшка за ним, как за родным, приглядывала. Вот я и думала, что мальчик спит под присмотром. А у него уже тогда это начало проявляться… Как у Гордея моего. Тянуло его на болото, нравилось в моем доме.
Знаешь, что дальше случилось, Стефания?
Стеша знала."
"— Он пришел на мой зов, выбрался нежитью из земли. И Серафим все это видел… Так что в том, что он сейчас такой, моя вина, Стеша. Если бы не я, все бы было хорошо. Когда Серафим завизжал, я успела в Гордея… в то существо плеснуть воды. И вот все остальное, все страшное, что ты и сама видела, на глазах у малого и произошло. Моя вина… Вот тогда я для себя и решила, что не стану его больше возвращать.
Ни его, ни себя больше мучить не буду. Он просил меня, умолял, говорил, что не больно ему совсем. Но я-то знаю, каково это — по чужой прихоти всякий раз в муках в этот мир приходить. А они все ко мне тянулись, Стефания. И псы, и марёвки, и угарники. Дом мой им был, что маяк для кораблей. Не хотела я такой жизни ни для себя, ни уж тем более для нашей с Гордеем дочки. Потому нянюшка и поставила защиту, чтоб отвадить, а тех, кто все равно придет, не пустить. И знаешь, как-то легче стало жить.
— Баба Марфа усмехнулась совсем невесело. — Я даже верить начала, что все как-нибудь сложится, что меня оставят в покое. Марь мне в этом помогла, тут спору нет. Стала я не графиней Марией Каминской, а знахаркой Марфой. Кто ж в этакой уродине красавицу графиню признает? Да и что графине делать на болоте? Маменька моя этому тоже сильно поспособствовала рассказами, что ее старшая дочь уехала за границу.
— А младшая? — спросила Стеша осторожно.
