– Помнишь, Элис рассказывала про экстремальный спорт?
– Да, ты ради удовольствия спрыгнула со скалы, – бесцветной скороговоркой проговорил Эдвард.
– М-м, точно… А чуть раньше на мотоциклах…
– На мотоциклах? – переспросил он, и я, хорошо его зная, почувствовала: за внешним спокойствием что-то зреет.
– Кажется, про это я твоей сестре не рассказывала.
– По-моему, нет.
– Мне чудилось: когда совершаю что-то глупое или опасное… воспоминания о тебе будто оживают, – призналась я, чувствуя себя настоящей душевнобольной.
– Представляла, как ты злишься, и твой голос звучал словно вблизи… Вообще-то я старалась о тебе не думать, но те игры боли не причиняли, наоборот, ты будто пытался защитить меня от страданий. Думаю, голос казался таким… настоящим, потому что в глубине души я ни секунды не сомневалась: твоя любовь не угасла.
И снова в моих словах звучала убежденность. Или правота… Что-то, таящееся в закоулках души, подсказывало: я не ошибаюсь.
– Ты… рисковала жизнью… чтобы услышать?.. – придушенным голосом начал Эдвард.
– Ш-ш-ш! – перебила я. – Подожди, меня осенило.
Вспомнился вечер в Порт-Анжелесе, когда впервые случились галлюцинации. Тогда у меня было два объяснения: внезапное умопомешательство или необъяснимое исполнение желаний. Третьего варианта я не нашла.
А что, если…
Что, если человек искренне верит в свою правоту, хотя на самом деле ошибается? Вдруг тупая уверенность не дает разглядеть правду? Что тогда получится? Правда уйдет на дно или постарается пробиться наружу?
Вариант третий: Эдвард меня любит и возникшее между нами чувство не сломает ни разлука, ни время, ни расстояние.
Эдвард Каллен красивый, умный и замечательный, но любовь изменила его не меньше, чем меня, причем безвозвратно. Я буду всегда принадлежать ему, а он навечно останется моим.
В этом я пыталась себя убедить?
– Ой…
– Белла!
– Да, да, я поняла…
– Тебя осенило… – нервным, срывающимся голосом напомнил Эдвард.
– Ты меня любишь! – вслух восхитилась я, снова почувствовав силу собственной правоты.
В глазах все еще мелькало беспокойство, но на губах заиграла моя любимая кривоватая улыбка.
– Конечно, люблю.
Раздувшись, словно воздушный шар, сердце вырывалось из груди. Надавив на ребра, оно сжало горло так, что стало трудно говорить.
Я нужна ему не меньше, чем он мне, и навсегда! Только нежелание губить душу и лишать сомнительных прелестей человеческой жизни мешало сделать меня бессмертной. По сравнению со страхом быть отвергнутой это препятствие – сущий пустяк.
