Неужели не ясно?
— Не твое дело!
Алекс не умеет обижаться, мы с ним почти что одно целое, именно поэтому его горькое, но искреннее признание цепляет душу:
— Как бы я хотел знать, Картер, какую жизнь ты ведешь вечерами. И ради чего. Неужели вот эти следы на твоем теле и есть та самая свобода, о которой ты говорил? Вырванная кулаками?!
Я не выдерживаю и ударяю ладонью по стене, только в последний миг сдержавшись, чтобы не сжать пальцы.
Ну, почему мне так сложно с ним говорить? Именно ему все объяснить — почему?.
. Каждая клетка моего тела противится тому, чтобы хоть перед кем-то держать ответ.
— Ради всего святого, Алекс! Я не собираюсь спорить и отвечать. Я не собираюсь — мать его! — ничего обсуждать! Я просто другой и устал это повторять! Мне это необходимо, ясно?! Так же остро, как тебе писать! Смирись уже, или я сам свалю отсюда нахрен!
Все, на сегодня я выдохся, и уже собираюсь пройти мимо брата в ванную комнату и как следует шарахнуть дверью, когда этот идиот делает то, что мы никогда не станем демонстрировать на людях.
Он преграждает мне путь и что есть силы обнимает за плечи, прижимая к себе. Выдыхает почти так же яростно, как я:
— Картер, как ты не поймешь? Я не хочу тебя однажды потерять!
Его тепло неожиданно обездвиживает, и я застываю, ощущая прохладную щеку брата на своей, которая все еще горит после драки с Уолбергом.
— Придурок… — шепчу, утратив голос. — Ал… отпусти, — прошу, но сам ничего не делаю, чтобы его оттолкнуть.
— Нет!
— Какой же ты дурак…
— Пообещай, Картер, что будешь дома! Всего неделю! Дай отцу почувствовать, что он важен для тебя! Пожалуйста!
Ответить получается не сразу, зато честно:
— А для кого, Ал, я играю в этот чертов лакросс? Или думаешь, мне больше заняться нечем? Только ему не говори, старик у нас гордый.
— Не скажу!
Когда мы уже лежим в своих постелях, ночник погашен, а вечерний бриз с океана, залетая в открытую фрамугу окна, колышет жалюзи, Алекс внезапно мне признается:
— Знаешь, Картер, а ведь ты был прав сегодня.
— Когда это?
— На школьной парковке, когда сказал, что я размазня, потому что никак не решусь поцеловать Лену.
— Я не так сказал, не сочиняй.
— Но подумал. Не важно! Ты был прав. Я уже давно хотел это сделать, но не мог решиться.
— И?
— Думаю, что я люблю ее.
Ого! Неслабое признание. Оно сваливается на меня, как куль с мукой, и я присвистываю. Смотрю на брата, закидывая руки за голову:
— Охренеть! Да ты спятил, чувак!
Алекс в ответ молчит, и я даю ему шанс.
