— А может, тебе только кажется?
— Нет, — он уверенно отвечает. — Давно уже. Я чувствую.
Мне смешно. Время сопливых Ромео кануло в лету еще с того момента, как Хью Хефнер распродал первый тираж «Плейбоя», обоих Кеннеди уличили в измене, а человечество догадалось снимать порно. Какая к чертям любовь?!
— Знаешь, — говорю, — когда Бриджит Доу в седьмом классе дала мне подержаться за ее грудь, я такое почувствовал… Пока два раза не спустил в туалете, не мог успокоиться!
Алекс со смехом стонет. Привстав на локте, с силой запускает в меня подушкой.
— О, Господи, Картер, заткнись! — просит. — Ну, почему ты хоть иногда не можешь быть серьезным!
Я могу, и еще как, но только не тогда, когда родной брат несет подобную чушь!
— Потому что от твоих признаний, Ал, меня сейчас стошнит! Ты еще не был ни с одной девчонкой, да что ты можешь знать о любви? — Это же так очевидно!
— А ты?
Алекс возвращает мне вопрос, а я ему — подушку. Приваливаюсь голой спиной к стене и предупреждаю, наставив палец:
— Вот даже не начинай забивать мне баки подобной хренью! И не подумаю отвечать!
Но Алекс не был бы сам собой, если бы тоже не сел в постели и не добавил упрямо:
— Но это правда! Это по-настоящему, понимаешь? Лена добрая, умная и очень красивая девушка! — Он на секунду пытается спрятать слова за смущенной заминкой, но желание сказать побеждает: — И она тоже меня любит.
Этот день просто достал отстойными сюрпризами, и я с сомнением фыркаю:
— Девчонка, как девчонка. Две руки, две ноги… задница! По идее, уже должна быть, правда, я не заметил.
— Картер, если ты не заткнешься, я обижусь! — сердито обещает Алекс, и я сдаюсь:
— Ладно, успокойся!
Я встаю с кровати, подхожу к окну и убираю жалюзи. Усевшись на подоконник так же, как еще недавно брат, достаю из тайника под ним пачку сигарет, зажигалку и закуриваю. Затягиваюсь, выпуская дым в открытую створку.
— Так я не понял, Алекс, — спрашиваю. — Ты ее все-таки поцеловал, своего Трескунка? Или снова мялся, как дурак?"
"— Нет, не мялся. Все получилось само собой.
Картер?
— Что?
На улице темная ночь и лишь горит фонарь у дома Холтов. В окне девчонки на втором этаже тускло светится ночник, и я вдруг думаю, как долго в это окно смотрел Алекс, прежде чем я пришел.
— Мне кажется, я буду любить Лену всегда. Мне больше никто не нужен.
Это признание звучит негромко, и то ли ночь виновата и усталость, а то ли искренность в голосе брата, но я наконец понимаю, как именно звучит чувство, облаченное в звуки и рожденное сердцем.
