В Арсения Кирилловиче жила вечная тревога и страх за свою жизнь. Шаг за шагом он ускользал от своих подозреваемых, а сам оставлял следы, как будто следовал по инею. Однажды он неожиданно пригнулся к забору, прячась от чья-то тени, когда внезапно услышал знакомый бас. Здесь начинается Сломанная тень — описательный роман о страхе и слежке в весеннем Петербурге....
– Только остальным докторам стоит разок глянуть – и они на всю жизнь запомнят, а Тоннер каждый день мертвяков режет. Знаешь, почему? – шепот Аксиньи перешел в заговорщический. – Мертвечиной он питается!
– Что?
– Святой истинный крест! А кровью запивает!
– Сама видела?
– Как кровь лакает, не видела. А мясо частенько приносит. Свари, дескать, Аксинья, суп. А где взял мясо? Целыми же днями в госпитале! Значит, у трупа отрезал!
Нехитрая уловка Аксиньи до сегодняшнего утра срабатывала безотказно. Иногда по поручению Физиката[7] доктор инспектировал мясные лавки и нередко приносил оттуда свертки.
– Ну и как бульон на человечинке? Вкусный получается? – спросила Катя с самым невинным выражением лица. Хитрость нерадивой Аксиньи (это ж надо умудриться так квартиру засрать!) была ею разгадана сразу.
Аксинья перекрестилась:
– Я что, пробую?
– А барину как подаешь? Вдруг недосолила? Человечинку-то надо обильнее солить, чем свинину.
– Что? – Аксинья схватилась за сердце.
– А ежели холодец из человечины задумаешь, так сперва вымочи.
Аксинья где стояла, там и села. Катя привела ее в чувство мокрой тряпкой:
– А если пожарить задумаешь, – огненная девица шлепнула прачку еще разок, – вот так вот отбей. Поняла?
– Ведьма! Рыжая ведьма! – закричала Аксинья и пулей вылетела из тоннеровской квартиры.
Катя расхохоталась.
– Кто это смеется? – в распахнутую прачкой дверь зашел Угаров.
– Ой! Денис Кондратович! Доброго дня, барин! А вы с Данилой не встретились? К вам бричку повез и за расчетом!
– Встретились! Ох и разозлился на него Тучин! А Илья Андреевич где?
– Пошел в морг!
– Это мертвецы? – экономка купца Варенникова покосилась на три мраморных стола.
– Так точно! – радостно подтвердил квартальный надзиратель Пушков. Высокая грудь Аглаи Мокиевны, при каждом вздохе грозившая разорвать туго обтягивающее платье, так разволновала полицейского, что встал он не рядом с аппетитной блондиночкой, а сзади, чтобы подхватить при неизбежном обмороке.
– Давайте смотреть быстрее! – попросила Аглая.
– Дохтур должен подойти, – с трудом проговорил небритый сторож, стоявший радом со столами.
– Неужто не боитесь, Аглая Мокиевна? – поинтересовался надзиратель.
– Нет! Бабушка моя, когда плакать шла, завсегда с собой брала.
