В мире много изменений — в стране, в мире и внутри нас. Однако эти романы не потеряли своей актуальности. Они не только отражают прошлое, но прежде всего о людях, их взаимодействиях и выборах между добром и злом. В них читатель найдет искру своего времени.
— Итак: терпила хуже мента. Пацан, сдающий подельников, хуже терпилы. Значит, ты хуже мента вдвое. Ниже — только пидараст и крыса. Вы хотели мнение — я его высказал. Правом наказывать не наделен, берите его у законника. Но мое мнение учитывать обязаны, — Чернокнижника немного понесло, он вспомнил первый этап на Воркуту по малолетке и эхо блатных разборов в страшных хрущевских крытках.
— Ты, дед, не много на себя берешь? И кто ты вообще такой? — зря Трутень сорвался.
— Я, сынка, с тобой волдохаться не буду.
Вертлявый паренек за шиворот откинул Трутня. Второй несколько раз ударил его в грудь кулаком. Сидельцы вскочили. «Хата» тяжело задышала, зашаталась.
— Шкура ментовская, на кого кожу наморщил! — остервенело пару раз новыми кроссовками ткнул в Трутня старший.
Избиваемый вырвался. Опрокинул перелетевшим через стол телом шлемки, банку из-под зеленого горошка с окурками. Постарался ухватить табуретку. Не успел. На загривок прыгнули и вжали в бетонный пол.
Чернокнижник сожалел о своем красноречии и наблюдал за неуправляемым процессом: «Сейчас сдуру задушат! Труп, следствие, все планы к черту!»
Юнгеров тоже разок пнул Трутня — за компанию, но тут же опомнился. Брезгливо засунув руки в карманы, он протиснулся к решке (окну с решетками) и наблюдал за безобразной сценой спиной.
На лязг посуды, возню, крики дверь в камеру распахнулась.
Сонный, злющий капитан-режимник, одуревший от приемки внеочередного иркутского этапа, бардака с личными делами и недавней порчи его новенького «Москвича», скомандовал в голос. Голос ударил в барабанные перепонки, как взрывная волна от мины в траншее:
— По нарам, суки!!! Один неправильный взгляд — затравлю овчарками!
За его спиной торчал китель сержанта.
Капитан внутренней службы Ерохин слыл человеком покладистым.
