В мире много изменений — в стране, в мире и внутри нас. Однако эти романы не потеряли своей актуальности. Они не только отражают прошлое, но прежде всего о людях, их взаимодействиях и выборах между добром и злом. В них читатель найдет искру своего времени.
Поняв, что перед ними «еврей»[162], знающий «Тору на зубок»[163], смиренно попросили разрешить витавший вторые сутки по камере спор. Выслушав суть вопроса, Чернокнижник уклончиво отстранился, мотивируя это тем, что юрисдикция его права не может распространяться на мужиков, которые сидят не за идею, не за образ жизни, а за кусок колбасы к столу.
Довод не приняли, так как спорящие причисляли себя к лику стремящихся к блатной жизни, что приравнивалось к кандидатам в члены партии, а следовательно, они должны были подчиняться уставу.
Что-то смущало Моисея Наумовича. Ну нужен ему был этот детский сад, с которым он расстанется через пару дней навсегда?
— Тебя же Александром зовут? — обратился к единственному взрослому дядя Миша.
— Отца Сергеем назвали, — согласился солидный парень в хорошем спортивном костюме."
"— Кличут? — уточнил Чернокнижник.
— Юнкерсом… но это неважно. Это наши дела, — корректно отмахнулся Юнгеров, но прозвище назвал. А как же: на воле закон ментовский, в тюрьме воровской.
Молодежь напирала.
— Ну ладно, что за непонятки? Раскладывайте!
— Дядя Миша, рассуди: вот Трутень, он из «фортуновской» бригады. Пытается из себя что-то нарисовать, а сам в деле явку с повинной имеет, — сжато пересказывал суть конфликта старший.
— Ты целиком рассказывай! — огрызнулся, судя по всему, Трутень.
— Минуточку! Его отмазка — это, дескать, его личное дело, плюс военная хитрость, так как он получит меньший срок, а чем меньше срок, тем выгоднее его группировке. Длинные же срока на руку только мусорам и терпилам, — подвел итог докладчик.
— Все козыри? — ухмыльнулся примитивизму Моисей Наумович.
— Да, — кивнул старший.
— Да, — боднулся Трутень.
— М-да, грустная история. Ну, ловите каторжанский мой привет: первый вопрос — ты по делу один? — обратился «судья» к изворачивающемуся.
— Нет. Нас… — начал Трутень.
— Это уже неважно. В явке подельников указал? Только не лги царю! Могу объебон[164] взять и перепроверить!!! — махом расколол молодость Чернокнижник.
— Да. Но их же вместе со мной на передаче денег взяли, — уверенно и глупо вырывался обвиняемый.
— И это неважно. Значит, ты сам сознался и указал на братву. То есть добавил к словам терпилы — важное доказательство.
— Все равно и так было ясно… — помутнело в глазах Трутня.
