Автор
В унынии Кошев бродит по заснеженному дворянскому особняку в поисках пропавших вещей: чемоданов и своей надежды на будущее, затерявшейся под слоем снега. Вокруг него пустует и непроблекшая атмосфера расточения, когда нищий кошевой видит чужие сокровища — как собственную судьбу....
— Ну, так…
— Можешь «А» на доске написать?
Кропоткин взял мел и написал довольно приличную «А».
— Это буква «А», — прокомментировал Саша, — давайте произнесём её все вместе.
И класс повторил.
— Теперь откройте ваши «Азбуки» (это которые тоненькие с картинками). На первой странице там та же буква. А птица — аист. Она с этой буквы начинается. Давайте повторим ещё раз.
Это всё был чистый экспромт, но народ внимал и послушно делал всё, что говорили.
Проблема заключалась в том, что в «Азбуке» буквы шли по алфавиту, а у Главинского сначала «А», «Э» и «О».
Где-то на середине урока до Саши дошло, что в обоих пособиях отсутствует буква «ё», хотя он смутно помнил, что её ввела, вроде, княгиня Дашкова и начал употреблять Карамзин. Впрочем, Саша предпочитал писать без неё, что ни Грота, ни Эвальда не напрягало.
У Главинского, в отличие от «Азбуки» не было и «и краткого».
После чтения перешли к письму, объяснили, как держать перо, и наблюдали как великовозрастная публика, чуть не высунув языки, выводит палочки и крючочки, покрывая страницы слоем клякс. Хорошо, что тетрадей купили много.
Кропоткин солидно ходил по классу и любовался результатами.
С арифметикой пошло лучше, ибо все деньги в своей жизни считали так что помнили, как пишутся первые пять цифр. Саша затосковал по счётным палочкам, зато вспомнил, откуда взялись двенадцатиричная и шестидесятиричная системы и научил публику считать по фалангам пальцев.
В общем, оттрубили три часа.
Саша пригласил учеников приходить в следующий раз, отпустил всех по домам, а потом ещё час пажи обсуждали преподавательские методики и делились опытом.
— Ну, к следующему разу часть народа отвалится, — предположил Саша, — будет посвободнее и работать легче.
* * *— И тогда царевич взял меня за руку и повёл в класс, — говорила Настя, сидя на завалинке у деревянного барака рабочего общежития фабрики «Веретено».
— А он красивый? — спросила подруга Глаша.
— Спрашиваешь! — хмыкнула Настя. — Царевич же! Курносый, правда. Но, как улыбнётся: что твоё солнышко. И шнуры у него на мундире золотые, так и сияют. И здоровый, на голову выше меня.
— Да ты влюбилась никак?
Настя вздохнула.
— С ума-то не сходи! — одёрнула Глаша, — не ровня он тебе. А потом в петлю полезешь.
— Уж и помечтать нельзя! А вам завидно! Представляете, у него денщик — генерал.
