Автор
В унынии Кошев бродит по заснеженному дворянскому особняку в поисках пропавших вещей: чемоданов и своей надежды на будущее, затерявшейся под слоем снега. Вокруг него пустует и непроблекшая атмосфера расточения, когда нищий кошевой видит чужие сокровища — как собственную судьбу....
— Эээ… Никса, позаботишься о Киссинджере, если что?
— Конечно, — кивнул брат. — Кох давно на мне. Как там твой Склифосовский?
— Гений! Он выделил бактерию.
— Значит, есть надежда?
— Конечно, и её прибавилось. Хотя это только первый этап. Потом надо взять материал от умершей свинки и попытаться из него вырастить колонию бактерий, а потом ввести здоровому животному. И тогда наверняка. Но Демидовскую премию я буду выпрашивать для Склифосовского уже сейчас. И тайного советника — тоже.
— А лекарство?
— После того, что я сказал.
— Пока да. Летом всегда лучше.
Гогель с Зиновьевым немного отстали, и ветер донес шепот «Александр Александрович». Очевидно, обсуждали его.
— Отец недоволен Гогелем? — спросил Саша Николая.
— Это мягко сказано, — тихо сказал брат.
На привокзальной площади уже ждало ландо. Царские дети занимали не так много места, так что загрузились туда впятером.
Экипаж тронулся и полетел в Царское село.
Гогель был мрачен.
* * *В том же день государь говорил с Гогелем в своем кабинете в Зубовском флигеле.
Зеленые шелковые обои, зеленый ковёр на полу. Массивный письменный стол с кожаными креслами. Над ним — портрет государыни и государевых детей.
Напротив окна — камин с зеркалом. На каминном экране — изображение собаки императора, белой с черными пятнами.
Государь Александр Николаевич за письменным столом. Протягивает руку ладонью вверх, указывая на стул.
— Садись, Григорий Федорович!
Таким тоном, что лучше бы стоять оставил.
Гогель нехотя сел.
— Благодарю, государь.
— Не справляешься ты, говорят, с Сашкой…
— Верно говорят, — вздохнул гувернер, — не справляюсь, Ваше Императорское Величество. Да и кто бы справился? Он был обычным ребенком до тринадцати с половиной лет. А потом случилось то, чего никто понять не может. Словно его телом овладел кто-то другой. Вы уж простите старого дурака, если говорю глупости. Я думаю, а справился бы я с воспитанием маленького Петра Первого в те годы, когда он только создавал свои потешные полки.
— Только давай без этой мистики, — поморщился царь. — Мне уже все уши прожужжали про воплощения то ли Петра Алексеевича, то ли папа. А я смотрю на него и в каждом движении узнаю прежнего Сашу. В каждой черточке он. Честный, прямой и упрямый, как стадо баранов.
— Это верно, — тихо сказал Гогель. — Это осталось.
