В зеркальном отражении жизни, где каждое слово и действие кажется знакомым, но неожиданным. Здесь как керосин в чай — классика на новый лад, аскетизм среди изысков. Мы знакомимся с Елизаветой Григорьевной, маркизой незаметной и прекрасной, в доме, где каждая тарелка и каждый разговор переплетаются как в кружевных шляпах XVIII века....
После родных тапок (чего выбросили, он бы еще поносил) полезли фантики от жвачек и конфет (за раз столько слопали, транжиры?!), выдранные из дневника страницы с красными двойками (Вовкина работа?), пустой флакон от одеколона (точно его, жена на двадцать третье февраля дарила), мятая коробка от соли, треснутая пластмассовая банка, в которой крупу хранили (он бы склеил), заварной чайник с отбитым носом (теща удружила, кокнула и втихую выбросила)…
И наконец – ОН! Родной, миленький, заветный, дорогой, ненаглядный – молочный синий пакет!"
"Гриша прижал его к груди и плюхнулся на отработанный мусор.
Здесь, в мусорном баке, среди гниющих отбросов, в окружении хлама и дряни он испытал такой острый приступ счастья и благодати, которого не переживал никогда.
В его жизни ничего не прибавилось и не убавилось. Как имел вчера пятнадцать тысяч зеленых, так и имеет. Но эти «ничего» разделяли пропасть жуткого отчаяния и потрясающий взлет радости.
Он затолкал деньги за пазуху. Поднялся и весело скомандовал:
– Отбой! Операция «Помойка» закончена.
К бортам своих контейнеров подскочили жена, теща и дети.
– Гриша, ты нашел? – еще не верила их счастью Марина.
– А то! – гордо ответил он и выбрался из бака.
Светка пулей помчалась домой. Перевалился через край Вовка. Его карманы подозрительно оттопыривались.
– Че отыскали-то? – спросила дворничиха, досадующая из-за того, что так ничего и не узнала.
– Че надо, то и отыскали.
Лицо Марины было мокрым, слезы текли и текли. В волосы набилась какие-то ошметки, пальто изгваздано, руки в серо-буро-малиновой слизи.
Гриша не отличался умением проявлять нежности и ласку. Но тут обнял жену, поцеловал в висок:
– Не плачь, любимая! Все у нас будет хорошо. Пойдем домой.
Марина кивнула, но заплакала сильнее, теперь уже радостно и благостно.
– Гришенька, а я? – напомнила о себе теща. – Вытащи меня.
