В эти дни ощущается, что столица вдруг решила вернуться к жизни после долгих построек. Маскировочные сети исчезли, и Москва словно ожила, покрываясь новыми оттенками цветов и света — все готово для нового сезона. Но не всему хватает: улицы уже напоминают полный дождь, а воздух витает запахи строительных смесей, лишь подчеркивая, что ремонт еще не закончен....
Но пора бы уже понять, Сажин. Ты не изменишь этот мир. У тебя недостаточно средств для этого.
— Пока недостаточно.
— Опять?! Кем еще ты хочешь пожертвовать? Мной и сыном?
— Как раз этого я и не хочу допустить, потому и позвонил. Тебе нельзя приезжать в Москву.
— Я не могу в такой момент быть рядом с дочерью и внуком?! — возмутилась Даша. — Похоронить зятя?!
— Похороны будут достойные. Я об этом позабочусь.
— Деньгами хочешь заткнуть людям рот? А мужа нового Алисе ты тоже купишь? Отца Димке? Или, может, клонируешь? Вырастишь в пробирке, благо денег у тебя хватает, и подсадишь к нам в семью.
— Остроумно.
— Как могу.
— Ты кончай истерить, я тебе дело говорю. Нельзя тебе в Москву. В «БуЗе» заваруха, мне много чего могут инкриминировать. Хочешь опять носить передачи в СИЗО? Только жить теперь придется в России. Боюсь, что за границу тебя не выпустят. Если, конечно, не разведешься. И то не прокатит. Из-за Сашки. Им-то меня и будут шантажировать. Сиди в Италии и не дергайся, поняла?
— Хватит меня пугать! Я всегда готова была тебя поддержать в трудную минуту.
— Хорошо. Леонидова ты послушаешь?
— Его — да. Если он аргументированно все мне объяснит.
— Договорились.
И опять конфликт в семье Сажиных пришлось улаживать Алексею. К счастью, Дарья Витальевна его послушалась. Он знал, что ей сказать.
— Ты мне это обещаешь? — спросила Даша.
— Ситуация осложнилась, но я попробую.
— Я все понимаю… Но я уже и сама не знаю: хочу я этого или нет?
— У вас семья. Ты с Сашкой, Алиса с Димкой. Сделай так, как я сказал.
— Хорошо. Я тебе поверю.
И Даша осталась в Италии. Видимо, она поговорила с Алисой, потому что на Лениных похоронах та вопросов о матери не задавала. Алексей невольно отметил, что Алисе Дмитриевне идет черное. И подумал: «Тьфу-тьфу-тьфу». Хотя Дым, конечно, заслужил такую женщину и ее верность.
— Я тебя люблю, Дым. Это навсегда, — и коснулась его губ своими ледяными губами. На улице в это утро было морозно.
