В Адаптации Юлии Шолох начинается история из разума и бессилия, когда самолет мчится к краю глубокого обрыва. Страшные дрожь снарядят тебя в холодной инертности, где каждый звук кажется громом. Крики стюардессы зовут на спасение, но сама реальность не знает чуда — только жестокий прилив горя и одиночества....
Конечно, дальше болтать было уже невозможно, большинство кисейцев разошлись, остались только Белок, который уже отодвигал кресло для гудронки и нажимал кнопки вызова, сбоку я, Мизо и Парфен с тем самым растерянным видом, будто он позабыл, где он, что происходит, будто пропустил нечто важное, и теперь непонятно вообще, куда бежать и что делать. С противоположной стороны стола ещё сидел Зеленец, хмуро поглядывая на нашу странную компанию.
- Папа! – неожиданно вскрикнула гудронка и подалась к экрану. – Я жива! Я так рада тебя видеть.
Меня вдруг ощутимо повело в стороны. Вот так просто – раз, включила экран и увидела отца. Для кого-то встреча с родителями происходит так просто, так банально, а они в большинстве своём даже не осознают, какое это счастье.
А опереться-то не на что.
Мизо тут же посторонилась, Парфен оказался рядом и осторожно обнял меня за талию, так что можно было опереться на него. Кажется, без его поддержки я в лучшем случае сейчас бы разрыдалась, а в худшем - забилась бы в истерике.
- Папа! – кричала гудронка. – Мы летим домой! Ты устроишь мне праздник? Официальный, по случаю чудесного спасения?
На экране гудронец с широким лицом и толстым носом, чье лицо было покрыто глубокими морщинами, а шею подпирал высокий жесткий воротник камзола, только и делал, что кивал.
- И пригласишь всех родственников! И официальные группы других рас! Да? Сделаешь?
Он помедлил, но все равно кивнул с тем видом, когда осознаёшь, что иного ответа быть не может.
- А мама где? – спохватилась гудронка.
Дальше я уже не смотрела, потому что хотелось спрятаться от всего мира и пострадать. Вернее, я знаю, страданиями делу не поможешь, но мне нужна передышка. Пока получается никого не видеть, прижимаясь лицом к плечу Парфена, но вечно так прятаться невозможно. Вскоре гудронка закончит разговор и вернётся к нам, а её общество уютным никак не назовёшь.
- Пошли, - Парфен тем временем легко потянул меня за собой. – Пошли в каюту.
Я пошла. В спину летел восторженный голос гудронки:
- Я такое расскажу!.
- Естественно, - ответствовал строгий родитель.
Дверь сомкнулась, отрезав нас от кают-компании. Теперь мы стояли посреди коридора, освещенного светло-зелеными длинными лампами и Парфен по-прежнему поддерживал меня за талию.
