В Адаптации Юлии Шолох начинается история из разума и бессилия, когда самолет мчится к краю глубокого обрыва. Страшные дрожь снарядят тебя в холодной инертности, где каждый звук кажется громом. Крики стюардессы зовут на спасение, но сама реальность не знает чуда — только жестокий прилив горя и одиночества....
Незримое присутствие навязчивой гудронки витало над потолком и всячески мешало, но я закрыла глаза и его проигнорировала."
"В любом случае, целоваться с Парфеном так здорово, что из головы исчезают не только проблемы, а и вообще все мысли. И подступает к ногам, подкатывает подобно приливу ощущение счастья.
Звук шагов быстро нас отрезвил, не оставляя счастью шанса дотронуться хотя бы до пяток.
- Корабль готовят, - сказал гудронец Парфену. – У вас одиннадцать дней. Кисейцы вылетают через полчаса, твоей подружке самое время сходить за вещами.
- У меня нет вещей, - блаженным голосом ответила я, так как ещё не отошла от поцелуя
- Тогда, конечно, всё проще.
Король многозначительно замолчал, чего-то ожидая, и я поняла, что расставаться придётся здесь и сейчас, чтобы нас лишний раз не видели вдвоём. И так сплетен будет выше нормы.
- Пошли, провожу, пусть даже пару шагов.
Парфен довел меня до двери, задрапированной плотной тканью, и, укрывшись от глаз нежеланного тестя, обхватил меня за талию и тихо сказал:
- А это, чтобы не забывала.
И снова поцеловал.
Показалось, меня сейчас снесет той волной жара, которая между нами вспыхнула. Он стал словно печка, и мне это жутко нравилось. Казалось, когда его губы прикасаются к моим, хотя какое там прикасаются? – сминают мои, раздается шипение испаряющейся воды, попавшей на раскаленный металл.
Он первый от меня оторвался, я бы точно не смогла.
Глаза Парфена блестели в полумраке, а лицо было таким серьезным, то никаких сомнений не оставалось – он всё решил и в обратном его не убедишь.
Правда, разум выступал с идеей, что местные трудности мне, собственно, ещё неизвестны, возможно, поэтому я так легко отношусь к их потенциальному появлению. Но нет, где-то на инстинктивном уровне я понимала, что чаши весов тут наполнены иными ценностями, что если из моей жизни исчезнет Парфен, я больше не буду счастлива.
Говорят, когда с войны не вернулся жених моей троюродной прабабки, она больше никогда не вышла замуж и вовсе не потому, что отсутствовали желающие. Они были, несмотря на острую нехватку в те времена мужского пола. Но она умерла в одиночестве.
