В Адаптации Юлии Шолох начинается история из разума и бессилия, когда самолет мчится к краю глубокого обрыва. Страшные дрожь снарядят тебя в холодной инертности, где каждый звук кажется громом. Крики стюардессы зовут на спасение, но сама реальность не знает чуда — только жестокий прилив горя и одиночества....
– Немедленно! Как вы меня бесите! Вы же специально молчите! Ну? Я хочу знать!
И я, стыдно признаться, но я топнула ногой! Прямо как в детстве, когда таким нехитрым образом требовала от родителей всех положенных мне привилегий, то есть мороженое и мультики.
Они всё так же молчали. То ли мой крик оказался таким же ошеломительным, как и рыдания, то ли они от прошлого ещё не отошли.
- Немедленно, мать вашу, скажите, кто он, а то буду орать, пока не охрипну! – пригрозила я. Кричать я умела, натренировалась на летних опенэйрах, где вопить как можно громче не то что возбраняется, а наоборот, положено.
Я так разозлилась, что смогла бы визжать, вероятно, без передыху, не меньше часа. По крайней мере, я собиралась приложить все усилия, чтобы мои захватчики ощутили своими барабанными перепонками (или что там у них в наличии) всю глубину моего возмущения.
И всё было бы прекрасно, если бы в самый момент ответственный момент, когда я уже набирала полную грудь воздуха, предательски не зазвенел звонок связи и лязгающий металлический голос, ничуть не впечатленный моими вокальными данными, не сообщил:
- Команду номер три вызывает на связь команда номер четыре. Соединяю.
И над столом немедленно развернулся экран связи, настроенный на автоматическое соединение.
При виде Кювета я резко выдохнула и замолчала, однако, судя по его кривому лицу, часть моего выступления он успел услышать и оценить.
- Так ты и правда у кисейцев прохлаждаешься? – спросил он у меня таким тоном, будто я сюда погостить приехала, а не в качестве военнопленной. – Заняться больше нечем? – Кювет вальяжно развалился в походном кресле, собранном из трубок и натянутой на них ткани, и грозно нахмурился. – Я думал, Белошвейка врёт.
- Как видишь, нет, - пробурчала я, чувствуя непрошеный стыд за своё недавнее выступление. Одно дело - измываться над врагами и совсем другое – выставлять свои истеричные стороны перед прямым руководством, от которого зависит выигрыш и в какой-то степени моё будущее.
- И как дела? – поинтересовался он.
- Терпимо."
"Мы говорили так, будто в комнате не было ни одного постороннего. Как ни странно, кисейцы не вмешивались, вернувшись к своим делам и посматривая на нас краем глаза.
