В темном коридоре дверь шуршит как лист бумаги. Павел заходит и сразу же ощущает ненавистный взгляд через плечо. Манана стоит в полупрозрачном пеньюаре, лицо её словно бронзовое от яркого света. Слова призывают: "Ты здесь всю ночь? Тебя интересует моя жизнь?" Она презрительно перечитывает устремленные на неё вопросы....
– Ну вот, если теперь на кладбище придешь – слухи пойдут: какая еще жена, чья жена... не везет, скажут, Власову с женами... Если бы кто другой, то что людям за дело? А ты весь на виду.
Она опять замолчала, прижав руку к груди.
– Я тебя ни в чем не виню. Ты в своих поступках не волен. Но в морг-то... В морг ты можешь прийти. Там посторонних не будет, журналисты еще до такого не дошли, чтобы в морге снимать... Да твои... охранники их и не пустят. Сходи простись, я тебе после папку-то и отдам.
– Полина Васильевна! – В голосе Павла прозвучала сложная смесь чувств, но понятно было, что гора свалилась у него с плеч.
– Оставь, Павел, – старая женщина слабо махнула рукой, – не будем зря воздух сотрясать. Все я про тебя знаю, изучила давно. Мое слово твердое, как сказала, так и сделаю.
– Я вам верю, – тихо ответил Павел и вышел на лестницу."
"Охранник вскочил с подоконника, глянул вопросительно.
Когда расставались с Аленой несколько лет назад, она ему про папочку-то и бухнула. Где только раздобыла тот компромат, стерва? Я, говорит, ничего тебе плохого не сделаю. Не стану тебе жизнь портить из ревности там или еще по какому поводу. А папка эта, говорит, нужна для того, чтобы ты мне плохого не сделал. И слово свое сдержала: ни разу его папкой не шантажировала, ничего не требовала.
Павел вышел из парадного и сел в машину.
Весь вечер Надежда была очень ласкова с мужем, а на телевизор вообще даже и не взглянула. Сан Саныч очень обрадовался этому обстоятельству: созерцание собственной жены, прилипшей к голубому экрану, его порядком раздражало.
