В глубокой атмосфере ночной Москвы, где каждое звено сети событий переплетается в удушающей неволе вражды, между людьми и их идеалами. Регина стремительно скрывается от опасности, но настигнуть ее может только тот, кто сумеет проникнуть за обволакивающую тишину жестокой борьбы в своих представлениях о мире....
Он же, кажется, следователь? Вадик, надо же что-то делать!
— Леднёв?
— Да-да-да, — затараторила мать, — он самый, Никита.
— Этот мальчик уже прокурор.
— Да ты что! Какой молодец! — не забыла восхититься чужому успеху.
— Я уже поговорил с ним. Как раз от него еду.
— Ой, как хорошо, — прибодрилась Ангелина Дмитриевна.
— Отец ужинал?
— Нет, что ты! Не ест, не пьет — думу думает!
— Какую? Вычеркивать меня из завещания или нет?
— Не придумывай. Папа вычеркнет, мама впишет.
— Пусть отец поужинает, а то после моего визита у него аппетит надолго пропадет.
Глава 23
Мать поджидала Вадима, сидя на диване, и, когда он стремительно вошел в гостиную, она поняла, что сделала большую ошибку, сказав ему про настрой отца. Лицо сына было напряжено, от фигуры шла ощутимая злость, — дела плохи, мирного разговора не будет.
— У себя? — мимоходом бросил он, взлетел по лестнице на второй этаж и, войдя к отцу в кабинет, громко захлопнул за собой дверь.
Ангелина Дмитриевна растерянно побледнела и кинулась вслед за сыном.
— Неужели нельзя было по-человечески?! Неужели нужно было из-за бабы друг другу шеи сворачивать?! — уже громыхал отец, стуча ладонью по ни в чем неповинной столешнице.
— Оправдываться и извиняться я не буду ни перед тобой, ни перед той ненормальной семейкой! — не отставал от него сын. Слова, казалось, отскочили от его зубов.
— Костя, ты мне обещал, — коротко вмешалась мать, хотя обычно этого не делала.
Шамрай-старший усмирил себя, и было видно, какими неимоверными усилиями ему это далось.
— Хорошо. Оправдываться ты не изволишь. А объясняться? Может, объяснишь, что произошло? Или клещами из тебя вытягивать? Ты должен был быть здесь еще вчера.
— Ничего я тебе не должен, — грубовато ответил Вадим.
Без грубости уже не получалось — самообладания не хватало. Бесконечно устал за эти три недели командировки и смертельно устал за последние сутки. А еще он помнил лицо Регины, бескровные до белизны губы, равнодушную во взгляде пустоту и до сих пор слышал ее плач.
— Вадим, не молчи, как отпетый рецидивист, скажи папе то, что недавно сказал мне по телефону, — процедила Ангелина Дмитриевна, не зная, на кого теперь прикрикнуть: на сына или на мужа.
— Тебе и не представить, каким я себя чувствовал идиотом.
Вадим, услышав эти слова, помрачнел еще больше, но заговорил. Глухо, неохотно. Была б его воля, ни слова бы не сказал. Никому.
