Автор
В порыве ветра над ней ухлысно воняло: жилищным потом, мусором и заплеснелыми стоками. Я шарахнулась назад, закрыв глаза от мерзкой примеси воздуха, которую невозможно было вынести дольше секунды. Мокрая тряпка с едким угаром снова ударила меня по лицу — и я, затравленная и истомленная, с трудом поднялась, прикрыв глаза от еще более мутного потока вони....
За его стеной были бани, где постояльцы и местные девицы, намывали свои тела. Однажды зайдя туда, я больше не спускалась. Грязь, вонь, стоячая вода на полу жёлтого цвета и плесень на стенах. Как в таком месте мыться, я себе с трудом представляла. Поэтому поднималась пораньше, подпирала двери кухни и мылась там. У очага было достаточно тепло, вода успевала за ночь остыть до приятной телу температуры, а прихваченное с комнаты мыло неплохо пахло мятой.
– Тварь, – прошипела, распахнув дверь чулана, я с ужасом смотрела на угол, в котором смогло уместиться только две метлы, швабра, ведро и тот самый ящик со шкурой, пропахший мокрой псиной, которую тётка и выделала для ребёнка.
– Чтоб твоё заведение рухнуло тебе же на голову, – пробормотала, поднимая шкуру, какой-то мешок, я ничего в итоге под ними не нашла, задумчиво протянула, – неужели и правда ничего нет?
Мне не хотелось вести ребёнка через этот кошмар. Поэтому я ещё раз внимательно осмотрела ящик, заглянула в ведро, за мётлы, проверила углы чулана.
– Привет, просыпайся, – слегка затронула плечико ребёнка. Час назад вернувшись в свою комнату, мне удалось даже немного подремать. А теперь пока в трактире всё ещё спали и до рассвета оставалось два часа, и я хотела успеть привести себя и кроху в порядок.
– Нам нужно помыться, набрать с собой немного еды и утром мы уйдём отсюда, – тихонько делилась планами, ведя за ручку настороженного ребёнка, – я найду другую работу. Мы вместе с тобой справимся, у нас будет свой домик. У тебя обязательно будут игрушки и своя отдельная комната.
На кухне, привычно подперев обе двери тяжёлыми бочками. Я поставила на пол большой чан, набрала в него тёплой воды и обернувшись к замершему у очага ребёнку, спросила:
– Ты же пойдёшь со мной? Я понимаю, что для тебя я чужой человек и ты меня совсем не знаешь.
"Кроха молчала… казалось, время остановилось. Даже пламя в очаге, будто бы перестало плясать, застыв в ожидании ответа. Я тоже молчала и не сводила взгляд от поникших плечиков и стиснутых в замок ручек. Но вдруг ребёнок впервые за день поднял головку, распахнув свои глаза, сверкнув яркой синевой, пытливо всмотрелся в меня.
