Как он сказал однажды Селдону: «Знаешь, когда я говорю про Даль, мне не приходится прятать свой далийский жаргон. Наоборот, от меня именно и ждут, что я буду болтать по-далийски».
В итоге Рейч почти все время куда-то уезжал, дома бывал редко, а когда бывал, то больше времени проводил с младшей дочкой.
А Дорс – Дорс больше не было, и эта рана никак не заживала в душе Селдона. И отреагировал он на смерть супруги жестоко, немилосердно: в его сознании эта смерть соединилась со сном Ванды, с которого все началось, вокруг которого закрутилась-завертелась нить событий, оборванная смертью Дорс.
Если поразмыслить, Ванда тут была ни при чем, и умом это Селдон понимал. И все-таки он старался как можно реже встречаться с внучкой, из-за чего ей было еще печальнее – она осталась совсем одна.
Что делать? Ванда вынуждена была искать утешение у человека, который, похоже, всегда был рад ей, единственного, кому она могла всегда довериться. Это был Юго Амариль, правая рука Гэри Селдона в деле разработки психоистории и человек, не знающий себе равных в беззаветной преданности этой науке.
У Гэри были Дорс и Рейч, а у Амариля, кроме психоистории, никого и ничего не было – ни жены, ни детей. И все же стоило появиться Ванде, как Юго менялся на глазах. Он радовался ее приходу, но вел себя так, словно она была совсем взрослая, и Ванде это очень нравилось.
И вот шесть лет назад в один прекрасный день Ванда зашла в кабинет Юго. Он обернулся, поглядел на девочку, близоруко прищурившись, и, казалось, в первое мгновение не узнал ее.
– А, это ты, дорогая моя Ванда! – наконец воскликнул он. – А что это ты такая печальная? Такая красивая девушка не должна грустить.
У Ванды задрожала нижняя губа.
– Меня никто не любит… – прошептала она.
– Ну что ты все выдумываешь!
– Все любят мою сестру. На меня всем наплевать.
– Я тебя люблю, Ванда.
– Значит, только ты меня и любишь, дядя Юго.
Теперь Ванда не могла, как маленькая, забраться к Юго на коленки. Она прижалась к его плечу и разрыдалась.
Амариль, не зная, что делать, обнял девочку и принялся приговаривать:
– Ну-ну, не плачь, не надо плакать… – Из-за жалости к ребенку, из-за того, что в его жизни не было ничего такого, над чем он мог бы заплакать, у него на глаза навернулись горькие слезы и побежали по щекам. – Слушай, Ванда, – взяв себя в руки, как мог весело предложил он, – хочешь, я тебе покажу кое-что очень красивое?
– Ч-что? – всхлипнула Ванда.
Амариль в своей жизни знал красоту единственной вещи во всей Вселенной.
