Автор
В темном зале отражается дрожь часов трупом, но в эти мгновения перед смертью он забытый мирами: чистит зубы, одевается, открывает газету. Здесь царит другое время, где несерьезные темы и даже завещание кажутся легкими игрушками в сравнении с вечностью.
– Спорим, что она окажется ярко-красного цвета?
Она осторожно открыла его, и остальные смогли убедиться, что Ксения права.
– Я не понимаю… – несмело начала Бланш.
Ксения поднялась на ноги.
– Вы глупое никчемное создание, – презрительно бросила она в лицо опешившей девушке. – Если бы вы не толкнули мою руку, я бы застрелила маньяка, и все было бы кончено. Но вам захотелось поиграть в героиню, и теперь все, кого убьет этот ненормальный, будут на вашей совести.
– Что она такое говорит? – простонала Бланш.
– Он не успел написать номер на стене? – деловито спросил Габриэль. – Сначала хотел убить Бросса, а потом написать номер, так?
– Вы видели его лицо? – вмешивается Эрве. – Сможете его описать?
Ксения качает головой.
– Мужчина как мужчина, ничего особенного… Все произошло слишком быстро. Если бы ваша сестра мне не помешала…"
"Бланш почувствовала, что совершила непоправимую ошибку, и ее никогда, никогда не простят, и что, наверное, она безвозвратно уронила себя во мнении Габриэля, и принялась рыдать так горько, что ее плечи ходили ходуном…
Два часа спустя Ксения, все еще клокочущая раздражением, рассказывала матери в их квартире с видом на Сену:
– Она все испортила! А когда она поняла, что сделала, начала рыдать, словно ее слезы могли что-то исправить! Ненавижу таких женщин! И надо же было ей увязаться за мной именно тогда, когда… А этот мерзавец, который хотел забить калеку насмерть… Трус, ничтожный трус! Подлец! Как он мог подумать, что Жак Бросс мог иметь отношение к убийству Лили… Ведь ее убили на третьем этаже, а он никак, никак не мог подняться по лестнице!
– Стой, – внезапно говорит Амалия, – что ты сказала?
Ксения проводит рукой по лицу.
– Я сказала, что Жак Бросс не мог убить Лили. Он…
– Нет, до этого.
– Я сказала, что убийца – трус и ничтожество.
– Трус, – повторила Амалия, и ее глаза блеснули. – Да, трус…
– В чем дело, мама? – забеспокоилась Ксения.
– Мне надо подумать, – покачала головой Амалия, не слушая ее. – Просто подумать…
Она села, и по сосредоточенному выражению ее лица Ксения поняла, что мать мыслями где-то далеко – бесконечно, бесконечно далеко.
