В темных улочках старого города кружился немногословный мужчина в несколько старомодной одежде. Его походка была манерной, как в старых пьесах, и вот уже шестидесяти пяти лет он, обычно избегавший алкоголя из страха за алкогольную зависимость, снова отправился в театральный буфет для традиционного разбавления эмоций. В этот вечер его стакан был заполнен золотистым шампанским, напоминающим древние коктейли знаменитого содержаника....
Антон Антонович подколупнул один из кружков ногтем, наполовину оторвал его и вытащил из-под фетра маленький красноватый бумажный прямоугольник.
– Вот она! – гравер поднялся на ноги и протянул Маркизу марку. – Вы учтете мое добровольное сотрудничество?
– Следствие учтет, – пообещал Леня, рассматривая марку.
– Правда, она восхитительна? – прошептал Антон Антонович, заглядывая через его плечо. – Это одна из моих лучших работ! Хотя все же я не понимаю…
– Чего вы не понимаете? – спросил Маркиз, убирая красноватый прямоугольник в свой бумажник.
– Не понимаю, почему люди платят такие огромные деньги за сущую ерунду. Ну, допустим, картина – это произведение искусства, она действительно очень красива… или драгоценные камни… они искрятся, переливаются… это еще как-то можно понять, но почему так дорого стоит какой-то клочок бумаги, на котором по ошибке напечатали что-то не то… или случайно оказался лишний зубчик…
– Это – вопрос договоренности, – проговорил Леня. – Договоренности между людьми. Точно так же, как бумажные деньги.
– Подай ключ на три восьмых! – Ухо высунул руку из-под днища микроавтобуса.
"Сейчас вряд ли его узнали бы прежние знакомые: в промасленной спецовке, с перемазанными мазутом руками и с черной бейсболкой на голове, он нисколько не был похож на прежнего элегантного бизнесмена с седеющими висками, в белоснежной рубашке и тщательно отглаженном костюме.
Поселившись в квартирке над гаражом, Сергей первый день провалялся на кровати, бездумно глядя в потолок, покрытый пылью и ржавыми подтеками. Все тело болело от побоев, левый глаз заплыл, а когда Сергей отважился заглянуть в осколок зеркала, валявшийся на подоконнике, то ему немедленно захотелось, чтобы и правый глаз заплыл тоже. Желаний не имелось никаких, то есть одно имелось – ослепнуть, оглохнуть и вообще никак не реагировать на окружающую действительность.
