В ужасающем скачке над городом и за его пределами, невесомое создание излучает необычайную мощь. Оно мчится по черепичным крышам кварталов, сбегая в Сеттльмента с его рациональной геометрией, прежде чем стремительно летит в сторону безбрежных морских просторов и наконец останавливается....
Но вот из-под ресниц блеснули искры, алые губы шевельнулись:
– Я не могу сказать тебе, о чем думаю. Но если хочешь, я покажу тебе, что я чувствую.
– Да, очень хочу!
Она снова опустила ресницы.
– Поднимись наверх, в коридор. Там темно, но ты ещё и зажмурь глаза, чтобы не видеть даже теней. Коснись правой стены. Иди вперёд, пока не окажешься перед дверью. Отвори её и сделай три больших шага вперёд. Потом открой глаза.
Больше она ничего не сказала.
Он встал, хотел накинуть рубашку.
– Нет, на тебе не должно быть никакой одежды.
Он поднялся по прикреплённой к стене лестнице. Глаз не открывал.
Медленно прошёл коридором, наткнулся на дверь.
Открыл её – и кожу обдало ночным холодом.
Это дверь, за которой пропасть, сообразил он и замер на пороге.
Три больших шага? Насколько больших? Какой длины был мостик? Примерно сажень, не больше.
Шагнул раз, другой, стараясь не мельчить. Перед третьим запнулся. Что если на третьем шаге нога попадёт в пустоту?
Пропасть была здесь, совсем рядом, он чувствовал её бездонное дыхание.
Усилием воли он сделал шаг – точь-в-точь такой же, как предыдущие. Пальцы ощутили ребристую кромку. Ещё бы пол-вершка, и…
Он открыл глаза – и ничего не увидел.
Не было ни луны, ни звёзд, ни огоньков внизу. Мир соединился в одно целое, в нем не было ни неба, ни земли, ни верха, ни низа. Была лишь точка, вокруг которой располагалось сущее.
Точка находилась в груди Фандорина и посылала вовне сигнал, полный жизни и тайны: тук-тук, тук-тук, тук-тук.
Солнце всё делит,Тьма всё объединяет.Ночью мир един.Пролитое сакэ
Тамба сказал:
– Падать нужно, как сосновая иголка падает на землю – бесшумно и плавно. А ты падаешь, как подрубленное дерево. Мо иккай [43].
Эраст Петрович представил себе сосну, поросшие хвоей ветки, вот одна оторвалась и кружась полетела вниз, мягко опустилась на траву. Подпрыгнул, перевернулся в воздухе, плашмя бухнулся о землю.
– Мо иккай.
Иголки сыпались одна за другой, вот воображаемая ветка уже совсем облысела, пришлось взяться за следующую, но после каждого падения слышалось неизменное:
– Мо иккай.
Эраст Петрович послушно набивал себе синяки, но больше всего ему хотелось научиться драться – пусть не как Тамба, но хотя бы как незабываемая Нэко-тян. Однако дзёнин с этим не спешил, пока ограничивался теорией.
