Однако Анжелика была убеждена, что господа де Гиз и д’Эльбеф предпочли бы еще раз заночевать в конюшне, только бы их не отлучали от версальских празднеств. И она не ошибалась.
Королевский замок, куда стекался весь свет и где она не желала появляться до тех пор, пока не сможет войти туда во всем блеске, приобрел в глазах Анжелики волшебное сияние миража. Этот несравненный мираж стал единственным средоточием всех ее помыслов. Попасть в Версаль! Но найдется ли при дворе «короля-солнце» место для шоколадницы, пусть даже и очень богатой?
Она убеждала себя, что когда-нибудь да найдется. Ведь она уже столького сумела добиться!
Людовик XIV тратил сумасшедшие суммы на украшение Версаля.
– Он заботится о красоте своего дома не меньше, чем о красоте собственной физиономии, – сказала как-то мадам де Севинье.
Когда умерла от рака королева-мать, король, потеряв сознание у ее изголовья, уехал затем в Версаль и пробыл там три дня, блуждая среди липовых аллей, подстриженных шарами самшитовых кустов и мраморных богов и богинь. Версаль был ему как бальзам на рану. Он обливался слезами, нежно призывая ту, что сделала его королем, и видел перед собой ее образ. Она являлась ему в черном платье, которое оживляли либо яркое фигаро, либо кружева и великолепная нитка жемчуга, спускавшаяся до колен, с бриллиантовым крестом… У него перед глазами стояли прелестные маленькие руки… Он подолгу задерживался в покоях, где принимал ее, которые были украшены так, как любила Анна Австрийская: пышными, как кусты, букетами жасмина и китайскими безделушками из золотой и серебряной филиграни. В Версале, по крайней мере, он не доводил мать до слез.
Примерно в то же время потеряла мать мадам де Монтеспан, и ее траур вкупе с трауром придворным ненадолго задержал дома шальную пуатевинку. Она теперь чаще бывала у Анжелики, спасаясь от кредиторов и домашней скуки, и в ее всегдашнем веселье сквозила нотка затаенного страдания. Она рассказывала о своем детстве. Отец ее был прожигателем жизни, а мать – ханжой. Супруги совсем не виделись, потому что одна с утра до вечера пропадала в церкви, а другой кутил ночи напролет. Совершенно непонятно, как они умудрились родить нескольких детей. Атенаис говорила и о дворе, но с недомолвками и плохо скрытым раздражением: королева – дура набитая, а Лавальер – жалкая кривляка. Когда король наконец решится ее бросить? В его свите полно дам, которые готовы занять ее место… Говорят, мадам дю Рур и мадам де Суассон ездили к Вуазенше, чтобы отравить Лавальер.
