Стоя на огромной постели, Кантор, в белой ночной рубашке, сложив пухлые ручки на животе и подняв к небу глаза, распевал, как ангел в раю. Голос его был необыкновенно чистым, а по-детски произнесенные слова звучали особенно трогательно:
Флоримон, откинувшись на подушку, слушал его с явным удовольствием.
Тихий шорох вернул Анжелику к действительности. Рядом с ней стояла Барба и вытирала выступившие на глазах слезы умиления.
– Мадам не знала, что наше сокровище так прекрасно поет? – прошептала она. – Я хотела сделать мадам сюрприз. Но наш певец такой застенчивый. Он хочет петь только для Флоримона.
И в сердце Анжелики боль снова сменилась радостью.
Кантор унаследовал душу трубадура. Он запел. Жоффрей де Пейрак не умер, он продолжает жить в сыновьях. Один очень на него похож, другой поет, как он…
И она тут же решила отдать Кантора на обучение придворному капельмейстеру господину Люлли.
Анжелика обосновалась в том прекрасном квартале Парижа, где сосредоточился цвет высшего общества. Здесь строили множество светлых домов с чуть наклонными фасадами. Дворы и сады частных особняков образовывали посреди теснящих друг друга зданий островки зелени, где ароматы апельсиновых деревьев мешались с крепким запахом конюшен.
У мадам Моран было две кареты, шестерка лошадей, два конюха и четыре лакея. Прислугу составляли два камердинера, повар, секретарь, множество служанок и бессчетное число горничных и поварят.
Чтобы окончательно утвердиться в статусе знатной дамы Марэ, ей следовало бы являться в церковь в сопровождении как минимум трех лакеев: один нес бы подушку, другой – шлейф, а третий – вышитую сумочку с молитвенником.
Но Анжелика редко ходила в церковь, точнее, совсем не ходила. И это ее очень расстраивало, поскольку наносило вред ее репутации. Но обиталище Бога для нее было местом всегдашних мучений. Ей вспоминалось, как в детстве она совершила преступление… А потом перед глазами вставал костер на Гревской площади и распятие в поднятой руке монаха Беше…
Ее начинало физически тошнить, и она выбегала на паперть, в толпу нищих, сидящих на ступенях.
Она вынуждена была отказаться посещать службу вместе с подругами, и в обществе не переставали этому удивляться. В те времена, когда соблазнами считались либо плотский грех, либо ересь, но уж никак не вера в Бога, ее целомудренная жизнь и полное отсутствие религиозности всех потрясали.
Мадам Скаррон не раз пыталась втайне наставить Анжелику на путь истинный.
