Но он будто не замечал этого и, качая головой, твердил:
– Я не смогу всегда защищать их… этих детей благородной крови. Я не смогу.
– Но почему?! Ты сильный! Тебя боятся.
– Я не так силен. Ты измотала мое сердце. Для парней вроде меня, когда в дело вмешивается сердце, начинаются глупости. Все летит к черту. Иногда по ночам я просыпаюсь и думаю: «Берегись, Каламбреден… Аббатство Виселицы уже не так далеко…»
– Не говори так. Я редко прошу тебя о чем-то. Никола, мой Никола, помоги мне спасти детей!
Их прозвали ангелочками. Под покровительством Каламбредена дети разделяли жизнь Анжелики в самом средоточии нищеты и преступлений. Они спали в большом кожаном сундуке, выстланном мягкими плащами и тончайшими простынями.
Каждое утро им приносили парное молоко. Для них Ригобер или Снегирь подстерегали крестьянок, идущих на рынок Пьер-о-Лэ с медными бидонами на голове. И молочницы перестали ходить вдоль берега Сены. Теперь их приходилось искать аж в Вожираре. В конце концов молочницы поняли, что заплатить за право пользоваться коротким путем можно всего лишь одним бидоном молока, и «шутникам» уже не приходилось вытаскивать шпаги.
Флоримон и Кантор разбудили сердце Анжелики.
Вернувшись из Нейи, она отвела детей к Большому Матье. Она хотела получить у него мазь для ран Кантора, а для Флоримона… Что надо сделать, чтобы вернуть к жизни это измученное дрожащее тельце, со страхом сжимавшееся под ласками матери?
– Когда я рассталась с ним, он говорил, – жаловалась она Польке, – а теперь только молчит.
Полька пошла вместе с ней к Большому Матье. Для них тот раздвинул пурпурные занавески, делящие надвое его возвышение, и, как знатных дам, провел их в свой личный кабинет. Там в невообразимом беспорядке валялись вставные челюсти, суппозитории, скальпели, коробочки с порошками, чайники, страусиные яйца и даже два чучела крокодилов.
Мэтр своей августейшей рукой лично умастил кожу Кантора мазью собственного изготовления и пообещал, что через неделю все пройдет. Его предсказание сбылось: корочки отвалились, и все увидели белокожего пухленького спокойного мальчугана, с курчавыми каштановыми волосами, который прекрасно себя чувствовал.
С Флоримоном дела обстояли не столь обнадеживающе. Большой Матье очень осторожно осмотрел его, несколько раз заставил улыбнуться и, вернув Анжелике, в задумчивости почесал подбородок. Анжелика была ни жива ни мертва.
– Ничего. Ему нужно есть, для начала понемногу. Потом столько, сколько сможет.
