Автор
В этих просторах, где каждое дежурство в постели фельдшера — большая радость, Эля не может упустить ни одного случая помочь. Ежедневное заступничество на больничном смотрится как праздник домой, но каждый день приносит новые испытания: от обхода лежачих до забот над малышами в возрасте от года. В эти дни Эля становится не просто коллегой и другом для всех жителей деревни — она стала их опорой и источником тепла....
— В банке лежат, — признался сухо. — Н-да, зря я в загул ушел. Тошно теперь, аж жить не хочется.
— Не распускать нюни! — скомандовал я. — Тебе еще сына на ноги поднимать.
— Да-да, — поспешно согласился Грибов. — Никогда я не позволял себе лишнего, и больше не буду. И это… — Подняв на меня глаза, он сдержанно добавил: — Знаешь, как бы я тебя ни ненавидел, теперь понимаю: Ариэль сделала хороший выбор. Я был бы лучше, но… Мешать не буду. Совет вам да любовь, как говорится.
— Спасибо и на том, — сдержанно отозвался я, надеясь, что отец из Грибова получится неплохой.
В роддоме нас уже ждали.
Глаша как раз готовилась к выписке и, сидя в приемном покое возле пакетов с вещами, чистила яблоко. Заметив Грибова, переменилась в лице, но опустила голову, сделав вид, будто не заметила гостей.
— Здравствуй, — сухо поздоровался Федор, подходя к девушке.
— И ты не хворай, — зло бросила она. Обида на бывшего любовника и, кажется, на весь свет, была заметна даже со стороны.
— Спросить, почему ты не сказала, что оставила ребенка? — спросил Федор. Он засунул руки в карманы брюк и перекатился с пяток на носки и обратно. Разговор заставлял его нервничать. — Это ведь мой сын, верно?"
"Вот на этом месте Глаша взвилась, как выпущенная из арбалета стрела. Откинула с лица растрепанные волосы, посмотрев на Грибова со смесью злости и дикой страсти. Не хотел бы я хоть раз в жизни получить такой взгляд. Глаша выглядела не влюбленной женщиной, а одержимой.
— Конечно твой, чей же еще! Я всегда тебя одного любила, Федор. И ты об этом прекрасно знал! Как знал и о ребенке. Но даже не разговаривал со мной. В последний раз, когда я звонила из роддома, вообще бросил трубку. И на ферму не разрешил пускать.
— Да потому, что ты задолбала меня своей любовью! — объявил Грибов. — Душила меня ей. Мне на тебя смотреть было уже тошно.
— Зато со своей Ариэль ты глаз не спускал! — зло парировала Глаша.
На счастье, в приемном покое не было никого, кроме нас. Но, все же, услышав имя любимой женщины, я попросил парочку вести себя потише.
— Ты вообще заткнись! — скомандовала Глаша. Так и знал, что в этом тихом омуте водятся дикие черти. Зря Ариэль просила помочь этой девице. Она и сама за себя постоять может. — Нашли себе примадонну и молятся на нее всем селом. Ариэль то, Ариэль это… А там и смотреть-то не на что! Рыжая, тощая, конопатая.
