Я ненавижу апельсиновый сок. Вид кружки с высокими стенками из глины вызывает тоску каждый утро, когда я наполняю его свежевыжатым соком. Но однажды решил, что важно именно это сочетание — черный кофе и маленькую чашку, и уже много лет это неизменное начало моего дня.
Вероника достала электрочайник, вещь редкую по тем временам, полпачки цейлонского чая и коробку рафинада. «Интересно, почему Роза Степановна, уходя в отпуск, не убрала продукты? Только крыс приваживает». Вероника сама удивилась, что думает о таких банальных вещах.
– Себе тоже, – сказал Смысловский, увидев, что Вероника достала только одну чашку. – Не люблю без компании, один я и дома чаю напьюсь.
Они устроились рядом на углу стола для заседаний, и Веронике вдруг пришло в голову, что, будь она обычным курсантом академии мужского пола, вряд ли удостоилась бы чести так вот запросто чаевничать бок о бок с генералом.
– Так ты, значит, воров не испугалась, – сказал Смысловский, энергично размешивая сахар. – Хотела нарваться на приключение, правда? Молчишь? Потому что возразить тебе нечего. Да, у меня тоже такое было, я сделку с Богом хотел заключить, пытался обменять боль душевную на боль физическую. Так не идет он на такие соглашения. Говорит: хочешь – терпи и то и другое, а от своего креста избавиться не пытайся.
Иван Семенович стремительно поднялся, взял старый-престарый портфель, похоже, плод греховной связи саквояжа и дамского ридикюля, долго там шуровал и наконец извлек на свет божий пакет с бутербродами.
Вероника выложила бутерброды на тарелку, подумав, что только мужская рука могла так толсто нарезать хлеб, так небрежно положить масло и так неровно накромсать колбасу.
– Кушай, цыпленок, а то выглядишь ты, прости старика, ужасно.
Как хотелось ответить «да»! Беременность была последней ее надеждой. Увы, в положенный срок Вероника убедилась, что ребенка у нее не будет."
"– Вот и ладно. – Иван Семенович удержал готовую взбрыкнуть Веронику. – Ты скажешь сейчас, что мечтала о продолжении Костиного рода, мечтала увидеть в ребенке черты отца, что дитя было бы тебе единственным утешением. Все так. Но ты не думаешь, как тебе было бы тяжело поднимать его одной.
