Апрель 1877 года, усадьба Демидовых — мирный уголок за городом, но вот уже несколько недель подряд здесь творится что-то неладное. Груня, простая служанка княжны Александры, постучала в ее покои трижды как всегда, пригнавшись перед предательским звуком и ожидая ответа: барышня обычно тихо откликается на знаки. Но сегодня она молчит. Что скрывает хозяйка?...
Это было так очевидно, что я почти могла это потрогать.
— Василий Степанович, — начала я осторожно, — если вы против…
— Против? — перебил он, наконец посмотрев на меня. Его глаза были тёмными, почти чёрными от сдерживаемых эмоций. — Это ваш выбор, Александра Ивановна. Я не вправе вас удерживать.
Я открыла было рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что его мнение важно, что я…
Но слова застряли в горле.
Что я могла сказать? Что чувствую вину за то, что ухожу? Что его забота, его защита, его молчаливая поддержка стали для меня чем-то большим, чем я готова была признать?
Нет, я не могла.
— У меня лишь одна просьба, — добавил Булыгин, и его голос стал хриплым. — Расскажите Агате сами. Она… она очень к вам привязалась. Для неё это будет… нелёгким известием.
Я кивнула, чувствуя, как горло сжимается.
Агата. Моя маленькая девочка, моя радость, моё солнышко. Как я могла оставить её? Как могла объяснить ей, что ухожу, что бросаю её, даже если ради мечты? Вина, которую я пыталась заглушить, вдруг навалилась с новой силой, и я опустила взгляд, чтобы Василий не увидел, как мои глаза предательски заблестели.
— Я поговорю с ней, — пообещала тихо. — Сегодня же.
Он кивнул, и на миг мне показалось, что он хочет сказать что-то ещё. Но вместо этого он отвернулся к окну, словно больше не мог выносить моего присутствия.
— В таком случае всё решено, — сказал он, и в его голосе была такая окончательность, что я почувствовала, как дверь между нами захлопнулась. Навсегда. — Можете идти, Александра Ивановна.
Я вышла из кабинета, ощущая, как сердце сжимается от смеси радости, страха и горечи. Радость — потому что моя мечта была так близко. Страх — потому что я знала, что иду навстречу неизвестности, войне, опасности. А горечь… горечь была из-за Василия Степановича, из-за его мрачного взгляда, из-за его молчания, которое говорило больше, чем слова. И из-за Агаты, которой я должна была разбить сердце.
В коридоре остановилась, прижавшись спиной к стене. Дыхание вырывалось рвано, и я закрыла глаза, пытаясь собраться.
Не время. Не сейчас.
Нужно было найти Агату, поговорить с ней, подготовиться к ужину, где, я знала, мне придётся держать себя в руках, несмотря на шторм в груди.
В саду я нашла Груню и Агату, игравших в нашу «травяную» забаву. Их смех доносился издалека, звонкий и беззаботный.
