Апрель 1877 года, усадьба Демидовых — мирный уголок за городом, но вот уже несколько недель подряд здесь творится что-то неладное. Груня, простая служанка княжны Александры, постучала в ее покои трижды как всегда, пригнавшись перед предательским звуком и ожидая ответа: барышня обычно тихо откликается на знаки. Но сегодня она молчит. Что скрывает хозяйка?...
Он стонал, но я шептала: «Держись, милый, держись», и он цеплялся за меня, как за последнюю надежду.
Когда огонь удалось потушить, мы вернулись к работе. Раненых стало ещё больше: ожоги, осколочные ранения, переломы. Среди них был молодой офицер, которого принесли на носилках. Его лицо было бледным, как полотно, а мундир пропитался кровью. Я склонилась над ним, разрывая ткань, чтобы осмотреть раны. Пуля пробила грудь, чуть ниже ключицы, и, судя по хрипу, задела лёгкое. Кровь пузырилась на губах, и он едва дышал. Ещё одна рана, рваная, была на бедре — осколок шрапнели разорвал мышцы, но, к счастью, не задел артерию.
— Держитесь, — сказала я, прижимая чистую тряпку к его груди, чтобы остановить кровотечение. — Слышите? Вы будете жить.
Он не отвечал, только смотрел на меня мутными глазами.
Я работала быстро, как научилась за эти месяцы: промыла рану водой с йодоформом, наложила тугую повязку на грудь, чтобы замедлить кровотечение, и зашила рану на бедре, молясь, чтобы нитки не порвались."
"Лекарь, старый военный хирург с трясущимися руками, помог мне: он ввёл офицеру настойку опия, чтобы тот не кричал от боли.
Я сидела рядом с ним три дня, почти не отходя. Менялись только повязки и компрессы, а я всё шептала ему: «Держитесь, вы сильный, вы справитесь». На третий день он открыл глаза и посмотрел на меня осмысленно. Его дыхание стало ровнее, и я почувствовала, как слёзы облегчения жгут глаза.
— Сестрица… — прошептал он, и голос его был хриплым, но живым. — Спасибо…
Я улыбнулась, вытирая пот с его лба.
— Не благодарите, — сказала я. — Как вас зовут?
— Поручик… Алексей… Воронцов, — выдохнул он, пытаясь приподняться, но я мягко удержала его.
— Лежите, Алексей, — сказала я. — Вам нельзя двигаться.
Я поднялась, чтобы принести воды, и тут из кармана моего платья выпал свёрток с письмами В.Б. Я ахнула и быстро нагнулась, чтобы поднять его, но поручик заметил.
— Что это… у вас… за письмо? — спросил он, и в его голосе было что-то странное, словно любопытство смешалось с удивлением.
Я замерла, сжимая свёрток в руке. Мои пальцы коснулись алой печати, и я вдруг почувствовала, как сердце бьётся быстрее.
Его вопрос, его взгляд… Неужели он знает? Неужели это тот самый момент, когда я найду ответ?
Я посмотрела на него, боясь дышать, боясь спугнуть надежду, которая вспыхнула в груди, как искра.
