Несмотря на эпоху, когда были написаны трилогия о жизни Петербурга начала девяностых — "Адвокат", "Журналист", "Сочинитель" — теперь представляем вам новый взгляд на город через перчаточный туннель. В книге "Арестант" Васильев Новиков откроет новые страницы жизни военного переводчика и журналиста, но уже в эпоху арестанта....
Нет, даже девять.
— Я вас, Палыч, не про это спрашиваю, — сказал Наумов. — В ваших делах разброд, поступления снизились. Контроль до известной степени утрачен… таковы итоги.
За словами Наумова снова слышалось: не справляешься. Заменим."
"Палыч чувствовал, что допустил слабину в разговоре. А этого делать никак нельзя. Никогда. Ни перед кем. Тем более перед Паханом. Лагерный закон учит строго: слабого — нагни. Наумов ни дня не провел на зоне, но… Палыч его боялся. Он мгновенно собрался и решительно сказал:
— Замечания, Николай Иванович, справедливые.
Наумов снова усмехнулся — слова старого зэка звучали как монолог на партсобрании: Благодарю коллектив за оказанное доверие и обязуюсь…
— Ну-ну, — произнес Николай Иванович иронично, — только ты со своими методами не перегни палку. Я сегодня с заместителем начальника ГУВД беседовал… там очень недовольны, Палыч. Смотри.
— В белых перчатках, Николай Иванович, дерьма-то не разгребешь, — сказал Антибиотик, и Наумов отметил, что в его голосе появились жесткие нотки. Крепок еще старик.
— Согласен, — ответил он. — Но и край нужно видеть.
— Нельзя человека к краю толкать. Чтобы дело делалось, придется кого-то убрать с дороги. Иначе никак.
Да, крепок старик, подумал Наумов и спросил:
— Кого же убирать будешь, Палыч? Антиботик секунду помолчал, потом посмотрел на собеседника пристально и ответил негромко:
— Пока Никита-Директор и писарчук газетный со своей оторвой заграничной у меня за спиной стоят… Пока они живые по земле ходят…
— Э, нет, Палыч, — перебил Наумов.
Антибиотик молчал. Он понимал правоту Наумова, но не мог ее принять. Николай Иваныч продолжил:
— Мы их, конечно, уберем, Палыч.
— А блядь заморскую? Катьку-блудницу? — спросил Антибиотик. В его голосе откровенно звучала ненависть.
— А вот о Екатерине Дмитриевне мы поговорим отдельно, — с расстановкой произнес Наумов.
Рахиль Даллет сидела, подобрав под себя ноги, в большом кожаном кресле просторной гостиной своего стокгольмского дома. По огромному — от пола до потолка — окну стекали ручейки воды. В доме было тепло, но Катя зябла.
