Автор
В новой истории о романах и музыке, вы попадете в шок: обычный водитель слушает классику, но случайно находит странную волну с загадочной фразой. Атмосфера вызывает неодобрение и изумление, создавая непредсказуемый мир.
Как шли мы по трапу на борт, в холодные мрачные трюмы…»[6]
– ы… ы… ы… – взвыл хор, – трюмы… ы… ы…
Очутившись в прихожей, я увидел, что Борис уже успел открыть дверь. В квартиру вплыла моя соседка Эмма Эмильевна Розалиус. Она всплеснула руками, воскликнув:
– Безобразие! На часы смотрели?
Крыть было нечем. Я потупился.
– Работать мне не даете! – возмущалась дама. – Я пишу монографию. Ночь – время моего вдохновения.
– «На море спускался туман, ревела стихия морская», – вопили гости.
– Простите, – пробормотал я, – сейчас попробую их утихомирить.
– Нечего пробовать! – вскипела дама. – Просила же, воспользуйтесь носками!
Я потер лоб.
– Носками? Мне крайне неудобно перед вами за производимый гвалт. Я постараюсь его ликвидировать. Но запихнуть носки в глотки дамам… боюсь, этого не смогу проделать.
– «Вставал впереди Магадан, столица Колымского края, – бесновался в столовой хор. – Края-я-я-я! Ух! Края-я-я-я…»
– Наденьте носки, голубчик, – требовала старуха.
– «Пятьсот километров тайги, живут там лишь дикие звери…» – гремело под потолком.
– Но я в носках, – окончательно растерялся я.
– Не о вас речь, золотко, о собаке, – пояснила соседка.
– О псе? – переспросил я.
– «Машины не ходят туда, бредут, спотыкаясь, олени…» – вела сольную партию Люка.
– Да, любезный, – кивнула Розалиус. – На часах давно за полночь, у меня разгар вдохновения, а ваша дворняга ходит и стучит когтями над моей головой. Цок-цок-цок-цок… Хуже может быть только вода, капающая из крана.
– У нас сантехника в полном порядке, – живо заметил Борис.
– Зато псина, как на каблуках, топает, – сверкнула очами бабуся. – Примите меры. Наденьте на нее носки, тапочки… не знаю, что еще. Или пусть она после десяти вечера не ходит по полу.
– «Прощай, моя мать и жена», – примкнул к ансамблю баритон Фреда.
– «А-а-а-а-а», – эхом отозвались дамы.
– Как можно запретить Демьянке ходить? – поразился я. – Она же живая.
– Носите ее на руках, – не сдавалась ученая дама, – сшейте рюкзак, таскайте ее на спине… У меня из-за вас гипертония разыгралась. Цок-цок! Цок-цок!
– Я думал, что вам не дает задремать пение, – протянул я, слушая, как дамы дружно перешли к новому произведению, теперь это был фольклорный опус «Васька втрескался в Дуняшку, не девчонка, а гармонь»[7]. От визгливого крика в холле звенела подвесками люстра.
– Песня? – не поняла соседка.
