Весна приходит, но мир покрыт тонким слоем мокрой зелени. Открыв читальный уголок, вы уже ощутите легкий запах весеннего цветка и осветлённую атмосферу душевного раскованности — как в интервью Бродского, где радость жизни не просто отвечает на вопросы, но заставляет задуматься над простотами. Книга "Бабий ветер" подобно этому мелкому удовольствию — всегда доступна и вызывает к себе постоянное желание соприкоснуться с жизнью через глаза её героев, слово и мысль.
Это уже следующий этап процесса: я подтаскиваю к тазику специальную подставку, вытягиваю Генину ногу, тяжелую и мокрую, как бревно-топляк, водружаю ее на подставку и принимаюсь осторожно промокать и высушивать бумажным полотенцем. Про ее несчастную маму я слышала раз сто, но мне надо, чтобы Геня говорила, – отвлечь ее от боли, которая нам сейчас предстоит. Я смазываю кожу вокруг ногтя маслом, отодвигаю ее деревянной лопаткой и аккуратно обрезаю, расчищая «операционное поле».
– Мама прошляпила дочь! – восклицает Геня. – Она разъезжала на фаэтонах.
Так… на фаэтонах. Я достаю и раскладываю инструменты, действуя почти машинально, хотя и осторожно, как сапер. Геня на подъеме. Этап воспоминаний о детстве: «А какая девочка была!» Девочка, полагаю, была та еще гиперактивная зараза: мать вызывали в школу трижды в месяц – дочь дралась, лупила мальчишек, лгала и дерзила учителям. На церемонии приема в пионеры красным галстуком перевязала глаз на пиратский манер.
– Все камыши, все речные протоки – а Душанбинка была быстрой коварной речкой, – все были моими. Я плыла, и вровень со мной плыла змея. И все мне было трын-трава!
Сейчас я подбрасываю ей коронную фразу, потому что нужно отвлечь ее внимание:
– Геня, как ты умудрилась так сохраниться?
Она суровеет. Брыластая физиономия приобретает величие посмертной маски римского кесаря (ты не знаешь, римляне снимали посмертные маски?). Отвечает с пафосом:
– Я прошла Норильск (произносит: Нарыльск), я прошла Нарыльск, Воркуту, Магадан, Тбилиси, Ростов и Сухуми. А первый срок был – Нарыльск, тогда сидели мужчины и женщины вместе. И было мне пятнадцать лет и три месяца. А-а-а-а-а!!! Ля-ля, пад-ла!!! Сердце у тебя есть?!!!
– Терпи, – говорю я, вытаскиваю крошечный осколок ногтя и показываю ей: – Вот он. Теперь можешь рассказывать, как тебя повязали.
– О-ох, ты меня убила, зараза… Подлей кипяточку!
Я накладываю на ранку антисептическую мазь, перевязываю палец бинтом.
– Так как тебя замели? Ты вроде рассказывала, я уже не помню.
Рассказывала она не «вроде», а многажды, и все я, конечно же, помню, но каждый раз с каким-то извращенным наслаждением наблюдаю, как меняются интонации ее голоса, как перебирает она – гитарными струнами – модуляции, как былинный запев сменяется у нее речитативом отчаяния и тоски и как она гордится – да, это надо же, гордится! – принадлежностью к тому особому миру, который и считает единственно справедливым.
– Это уже не на Памире было, в Душанбе.
