Марья Сергеевна Андреева, маленькая женщина в шерстяном платье, спрыгнула со скованных грузовиках у Балтийского вокзала. Она с тревожным любопытством оглядывала знакомую привокзальную площадь, где прошло больше месяца неспешной работы в защитных работах.
Оно быстро приближалось — не с запада, а с востока, со стороны Волховстроя.
Скоро стало ясно, что это идет машина. В кузове у неё что-то звякало и гремело.
Машина так быстро возникла из тьмы, что они едва успели вскочить. Лунин зажег фонарик и, крича, кинулся прямо к колесам. Машина проскочила, но метрах в десяти затормозила и остановилась. Они побежали к ней. Шофёр глядел на них, приоткрыв дверцу кабины.
Лунин осветил его фонариком. Это был боец, очень юный, с озорным мальчишеским лицом.
— Подвези, — сказал Ховрин.
— А вам куда?
— А ты куда?
— Куда я, вы не поедете.
— А ты почем знаешь? — спросил Ховрин. — Куда ж ты?
— В большую деревню.
— И нам туда же, — сказал Ховрин, кладя свой чемоданчик в кузов.
Ослепленный светом фонарика, шофёр только теперь разглядел, что перед ним командиры. Обращаясь к Лунину, как к старшему из двоих, он сказал совсем по-другому, почтительно и серьезно:
— Туда проезда нет, товарищ майор.
— А как же ты?
— А уж я как-нибудь, мне надо.
— Нам тоже надо, — сказал Ховрин и полез в кузов.
Шофёр предложил Лунину сесть рядом с собой в кабину, но Лунин отказался.
— Я уж лучше на вольном воздухе, — сказал он. — Вместе с товарищем.
Они уселись на соломе, прислонясь спинами к задней стенке кабины. И понеслись.
В кузове раскачивалась, звеня и лязгая, пустая металлическая бочка из-под бензина. Они отпихивали ее ногами — то Ховрин, то Лунин, — но через минуту она накатывалась на них снова. Укрощение этой бочки некоторое время занимало всё их внимание.
Выстрел — разрыв, выстрел — разрыв. Теперь ясно было слышно, что выстрелы слева, а разрывы справа. И выстрелы и разрывы становились всё слышнее, но заметно было, что машина везет их к разрывам, а не к выстрелам. Вспышки при каждом разрыве стали так ярки, что Лунин всякий раз на мгновение видел и свои ноги, и бочку, и задний борт машины, и шоссе между зубцами леса.
Потом к выстрелам и разрывам присоединился третий звук — воющий, протяжный, непередаваемо отвратительный.
— Что это? — спросил Ховрин.
Он, по-видимому, никогда еще не слыхал воя летящего снаряда. При каждом выстреле он втягивал голову в плечи, вслушивался и не дышал, пока снаряд не разрывался.
Машина всё прибавляла ходу, и они стремительно неслись, подскакивая на слежавшейся соломе. Бочку они уже больше не отпихивали, а только оба придерживали ее ногами, чтобы она не накатилась на них.
