В августе 1943 года роковой звон цепи и ругательства нарушал тишину лесного склада. Лежавший на верстаке мужчина с отрубленными ногами и сломанными руками швырнул грохотом вверх мешок, поднимая черную пыль и удушающий запах сырости. Его обозревательный смех заставлял дрожать деревянные перекладины. Этот схрон скрыт от бесконечного войны — но его не вытащить обратно к миру....
Этот невысокий, плотный, стриженный почти под ноль офицер вышел из машины, чтобы размять кости.
Он исподлобья посмотрел на убегающую бабку и продолжил:
– Но в одиннадцать утра самогон нам претит, верно, командир?
– Как и в любое другое время суток, – проворчал Кравец.
Что-то тут было не так, хотя внешне вроде все спокойно.
Чахлый огородик за оградой. Самая обыкновенная хата не первой свежести, с чердаком и соломенным навесом над крыльцом.
Бойцы группы по примеру офицеров тоже выходили из машины, настороженно озирались.
Вся группа была одета неброско, в полевую форму. С виду бойцы ничем не отличались от обычных военнослужащих.
– Не любят нас здесь, товарищ капитан, – совершенно справедливо заметил сержант Овчинин. – Пойдем к другому дому?
– Да поедем уже, – проворчал Волков. – До Турова недолгая дорога. Там напоят, а то и накормят.
Несколько минут назад полноприводный военный автомобиль «ГАЗ-64» с упрощенным открытым кузовом, вырезами вместо дверей, в просторечии «козлик», въехал в село, лежащее на дороге в Турово.
Военнослужащих Красной армии в Галиции не любили, чему имелось множество исторических и политических причин. При их появлении сельчане прятались, запирались в домах, настороженно следили за ними из-за заборов.
– Ладно, уезжаем, – заявил Кравец, отходя от ограды. – Ничего, когда-нибудь они нас полюбят.
– Товарищ капитан, на чердаке кто-то есть, – сообщил наблюдательный сержант Овчинин. – Мужик мелькнул за шторой и спрятался.
В доме действительно обозначилось движение. Выцветшая шторка на чердаке еще колыхалась. Внизу в окне проявился невнятный силуэт. В этом не было ничего удивительного. Там ведь люди живут, как это ни странно.
