Автор
В морозный ноябрьский вечер я еще жила как в детстве, укрывшись от холода на холодной земле. Шапка выдали, и я ненавидела это безразличное вторжение. Один тяжелый ботинок подчерпнул мою руку — легкая удухиева, но не больно. И в этот миг кто-то сказал: "Поднимайся, белобрысая!", и мир ожил, как будто призыв к посторонней жизни....
Принимает мой взгляд с готовностью и даже какой-то жадностью.
А потом улыбается. На щеке проступает ямочка. Ну, здравствуй. Давно не виделись.
У меня в груди все плавится и течет горячими каплями по всем внутренностям. Но я упрямо задираю подбородок и сажусь рядом с Белым. Утыкаюсь в документы. Не хочу никаких сомнительных переглядок.
И я очень стараюсь не смотреть на Разгильдеева, но он постоянно просто примагничивает мой взгляд. Только забудусь на секунду, и все, глаза уже находят его. Тем более что сам он вообще не выпускает меня из виду.
Ничего не понимаю. У него какое-то расстройство личности? Расщепление или там, биполярка, не знаю.
Как бы то ни было, когда мы доедаем суп, парни уходят в комнату, а я начинаю мыть посуду, Кир все еще сидит за столом и смотрит на меня. Я чувствую себя странно. Беспокойно. Как будто он – дикий зверь, к которому нельзя поворачиваться спиной. И чтобы это сделать, нужно быть либо полной идиоткой, либо безоговорочно ему доверять.
Он встает и начинает раскладывать чистую посуду по местам. А потом говорит:
– Извини меня.
– А мы что, снова разговариваем? – не удерживаюсь я от сарказма.
– Милана. Извини, ладно?
– За что?
– Ты знаешь.
– Смысл в том, чтобы ты сам сказал.
– Это что, воспитательная беседа? – Разгильдеев говорит сдержанно, но чувствую, что начинает злиться. Видимо, оттого, что ему неловко и неуютно. Ничего, потерпит.
Опираюсь мокрыми руками о столешницу:
– Нет. Просто хочу знать, что мы говорим об одном и том же.
– Извини, что вел себя, как придурок. Большего не скажу.
Смотрю на него, пытаясь пробиться за непроницаемую оболочку. Что-то там есть. Но он меня все еще не пускает. Тогда я иду на риск. В попытке выудить из него хоть какую-то эмоцию я впервые по своей инициативе прикасаюсь к Кириллу. Все еще мокрой рукой убираю его волосы ото лба, спускаюсь ладонью ниже и замираю на щеке. Подушечкой большого пальца едва дотрагиваюсь до губ. А сама, как одержимая, отслеживаю его реакции.
Пойман.
Переключаясь, пытаюсь ответить ему честно, но не слишком откровенно:
– Я зла не держу. Но мне было неприятно. Не обещаю, что скоро отойду. Большего не скажу, – добавляю с иронией.
Поворачиваюсь и выхожу из кухни.
– Лана? – окликает Кир тихо.
– Что?
– Я напишу тебе вечером. Можно?
– Можно. Если не упаду в бассейн с пираньями.
И он снова искренне улыбается.
