Автор
В морозный ноябрьский вечер я еще жила как в детстве, укрывшись от холода на холодной земле. Шапка выдали, и я ненавидела это безразличное вторжение. Один тяжелый ботинок подчерпнул мою руку — легкая удухиева, но не больно. И в этот миг кто-то сказал: "Поднимайся, белобрысая!", и мир ожил, как будто призыв к посторонней жизни....
Небольшой, но толковый. У нас у всех есть сюда абонементы. Так что я тягаю железо и стараюсь отключить мозг. Я все решу. Но не сейчас. Думаю только о подходах и количестве повторов, занимаю мозг цифрами. Но полностью отключиться не получается. Как она живет? Как она, мать вашу, в этом всем живет?! Как еще не сломалась? И что я могу сделать, чтобы ей помочь? Осознание, что я бессилен, дается мне тяжелее всего.
После спорта принимаю душ, выкручивая холодную воду на максимум. Но и это меня не спасает.
К магазину подхожу, как бурлящий и кипящий чайник. Когда Разноглазка выходит на улицу, только тут, кажется, по-настоящему могу вдохнуть. Она – мой кислород. Как так вышло?
– Привет, мальчишки! Я соскучилась!
Я рвано вдыхаю. Соскучилась. Даже если это не лично мне – плевать. Как хорошо снова ее видеть.
Прогулка до ее дома – стандартная. Только я опять плетусь в хвосте, фокусируясь на ее спине. Лана, киса, Мальвина, что же ты, мать твою, со мной делаешь?
Когда лифт доезжает до пятнадцатого, она, как всегда, машет.
Лифт с парнями закрывается и уезжает. Мы остаемся вдвоем.
Все предохранители сгорают к чертям собачьим. Надвигаюсь на Лану, раздираемый противоречивыми эмоциями. Понимаю, что выгляжу, как маньяк или псих какой-то, но остановиться не в силах. Она пятится назад, глядя мне в глаза. Этот зрительный контакт почти искрит.
– Что ты делаешь? – спрашивает почти испуганно.
Подхожу к ней вплотную. Деревянными пальцами берусь за «собачку» на молнии ее куртки. Тяну вниз. Очень медленно кладу руки ей на талию. После октябрьского холодного ветра контраст колоссальный. Очень тепло. Я сжимаю пальцы и чувствую, как Лана вздрагивает.
– Кир, – зовет тихо.
Смотрю в ее разные глаза. Спрашиваю себя – я влюблен? Это то самое? А что еще это может быть? Разве не из-за этого у меня все внутри давно в труху перемолото?
И что, черт возьми, мне теперь делать? Сказать ей? Черт, да я дышать не могу, какие признания? Дыхалка сбита, как будто Косатон несколько часов гонял меня по нормативам.
– Лана, – мой голос хрипнет.
Чувствую, что под моими ладонями она вибрирует. Смотрю на ее яркие губы. Умру, если не поцелую ее сейчас. Или умру, если поцелую? Запутался.
Сгребаю в кулаки ее толстовку и сдавленно рычу. Прикрываю глаза и прислоняюсь своим лбом к ее. Пытаюсь понять, что делаю.
