В дремучем лесу, окутанном мраком ночи, в шумных боях с воинами Чудов Языков они ставили крест. Каждый шаг был опасен: белое пятно на карте несметными силами стремилось уничтожить их отряд, превратив в бесконечный череду потерь и смерти. Вокруг только тьма - но вот свеча дрожит в руке Сашка, юноши семнадцати лет, и мир вокруг замирает, ожидая светлая искры надежды....
Бумажки-удостоверения на имя эвакуированных макеевских полицаев Петра Гаркуши и Павла Галки перечитал внимательно, слово за словом, даже от старательности губами беззвучно шевеля. Прочел, повертел, заглянул, что там на обороте. Потом посмотрел на свет и, не обнаружив ничего подозрительного, бросил уже спокойнее, даже безразлично:
- Ну, хар-рашо! Встретимся с паном Фойгелем, разберемся.
И вместо того, чтобы возвратить, старательно свернул документы и спрятал в нагрудном кармане.
""Вот тебе и поиграли!"" - думал Петро, понуро глядя вслед Митрофану, который уже шел куда-то дальше вдоль рва.
- Да, - обозначив в грустной улыбке редкие зубы, бросил Павло. - Да... Не было, не было, да и выскочило!..
Друзья снова неторопливо уселись на траву, спустив ноги в ров. Не глядя друг на друга, будто по команде, начали сворачивать цигарки.
- Полицай Грушка, полицай Грушка! - раздалось через минуту с левой стороны, покатившись вдоль лесного рва. - Полицай Грушка, на левый фланг!
Грушка сплюнул, ругнулся и, набросив ремень винтовки на плечо, помчался вдоль рва в ту сторону, куда несколькими минутами раньше ушел Митрофан.
Возвратился он очень скоро, насупившийся, со строгим, что называется, официальным выражением на тараканьей физиономии. Не сказав никому ни слова, сел возле хлопцев, исподлобья взглянул на одного, на другого и грозно повел усами.
А снизу по меже поднимался толстый, разомлевший на солнце немец в коричневом мундире с большой черной кобурой на животе.
- Steht auf! Steht auf! Vorwarts! - приказывал незлобиво, словно бы даже шутя. - Vorwarts, meine Kinder, [Поднимайся! Поднимайся! Вперед! Вперед, дети мои! (нем.)] туда-растуда фаш матка!
В тот день, принимая участие в облаве на самих себя, Петро и Павло топтали стерню, прочесывали просо и шелестели в кукурузе еще около двух часов.
Солнце, скатываясь к горизонту, становилось все ласковее. Опускался золотой вечер над тихими полями.
И такими чужими, лишними казались здесь, на этом ласковом степном просторе, эти одетые кто во что горазд, вооруженные люди, с их хриплыми, пропитыми и прокуренными голосами, грязной бранью, трусостью и ненасытной жадностью людоловов, жаждой крови...
Хлопцы устали и проголодались. С каждой минутой все грустнее и неприятнее становилось у них на душе.
