Но и тут неплохо.
Он уселся на широкий камень, уперев локоть в колено. Шлем отложил в сторону и просто наблюдал за мной.
– Зачем ты меня сюда привез?
Бланж пожал плечами:
– Если честно, я не знаю. Случайно вышло. Разозлился из-за Марса, хотел урок тебе преподать, чтобы идея самой водить больше никогда не пришла тебе в голову. – Он опустил взгляд и принялся ковырять носком ботинка застрявший в почве камень. – Но не смог.
– Почему?
– Это нечестно.
Я ошарашенно замерла:
– По отношению к кому?
– К мотоциклам, – пробурчал он.
Я рассмеялась, сама удивившись, как беззаботно звучит мой смех. Как будто шарик тревоги и бесконечных проблем, который так долго сдавливал грудную клетку изнутри, лопнул.
– Только ты мог такое выдать, Бланж, я клянусь.
Он в ответ криво улыбнулся.
Я отвернулась, снова рассматривая причудливые изгибы камней. Они были словно волны, застывшие под чьей-то могучей рукой.
– Почему именно Аризона? – спросила я. – Почему из всех штатов ты выбрал этот, ведь Аризона… достаточно далеко от Канады?
– Случайно вышло, – ответил Бланж. – Просто ткнул в карту пальцем.
– А почему остался?
– Привык, наверное.
– Ты поэтому не хочешь продать свою часть «Святого моря»?
– Ты не понимаешь, – ответил он.
– Наверное, ты прав, и я действительно не понимаю, – хмыкнула я. Бланж издал сдавленный звук, как будто заранее осуждал все, что я еще не сказала. – Зачем изводить друг друга и мучиться? Драться после каждой гонки и придумывать подставы? Делить треки и бесконечно ругаться из-за их модификации?"
"– Это место – не просто земля, Жак! – всплеснул руками он. – Не просто стены и треки. Это целая жизнь, вселенная, все, что у меня вообще осталось.
Я замерла, внимательно слушая.
– Я люблю это место, – продолжал Бланж. – За все. За его блеклость и убогость. За климатический ад и бесконечные перепады температуры. За его величественность и непохожесть ни на что в мире. Даже за то, как солнце играет бликами на песке по утрам, понимаешь?
Я понимала, потому что и у меня было такое место, ради которого я была готова пожертвовать всем, даже собственной свободой. Как я могла его осуждать?
– Кажется, теперь понимаю. Прости.
– Забудь.
– Нет, правда. Возможно, я поторопилась.
– К тому же разве здесь не красиво?
– Очень, – улыбнулась я. Повисло молчание. – И ты скучаешь? По Ванкуверу?
Он пожал плечами:
– Даже и не знаю. Я уехал оттуда в пятнадцать.
– И больше не возвращался?
– Ни разу. И не жалею об этом.
– Понятно. – Я уселась рядом.
– Кстати, – вдруг добавил Бланж. – Ты впервые улыбаешься.
– Что?
– Впервые искренне, как будто ты действительно счастлива.
Я задумалась. А ведь он был прав. Все время я выдавливала из себя любую улыбку – вежливую, саркастичную, но никогда не искреннюю. До этого момента.